Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

услышать, что это то, что он должен пережить, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что должно быть, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен получить, что это то, что он должен понять, и я сижу, и смотрю на него, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного ожидания, ожидания конца.

Суд через две недели, в понедельник, в десять утра, в том самом здании, в том самом коридоре, в том самом месте, где решаются чужие судьбы, где жизни превращаются в документы, где любовь превращается в статьи, где семья превращается в дело, и я сижу на скамье, на той самой скамье, с которой начался пролог, на той самой скамье, которая жёсткая, холодная, с лёгким наклоном вперёд, и я жду, и я думаю о том, что будет, о том, что скажет судья, о том, что скажет юрист, о том, что скажет Олег, о том, что скажу я, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто жду.

Олег сидит напротив, через два пустых места, и он не смотрит на меня, и он смотрит в телефон, и я думаю, что это ирония, что это сюрреализм, что мы сидим здесь, в этом коридоре, в этом месте, где решается наша жизнь, и он смотрит в телефон, и я не знаю, кому он пишет, и я не хочу знать, и я просто жду.

Заседание начинается. Судья, женщина лет сорока пяти, с усталым лицом, с очками на носу, с папкой перед собой, начинает говорить, объяснять, читать, и я слушаю её, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я слушаю, и я киваю, и я соглашаюсь, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать.

Юрист Олега говорит о машине, о том, что он хочет получить машину, которая была приобретена в браке, и я смотрю на Олега, и я думаю, что он не имеет права, что он не заслужил, что он предал, что он бросил, что он разрушил, и я думаю, что я должна отказаться, что я должна сказать нет, что я должна защитить то, что осталось, что я должна защитить себя, что я должна защитить Кирилла, но я не отказываюсь, не говорю нет, не защищаю, я просто смотрю на судью, и я говорю.

— Я согласна передать машину Олегу Владимировичу.

Я вижу, как Олег поднимает глаза, как он смотрит на меня, как он не понимает, как он не верит, как он думает, что это ловушка, что это подвох, что это что-то другое, и я думаю, что это не ловушка, что это не подвох, что это просто то, что я хочу, что это просто то, что я готова дать, что это просто то, что поможет ему, что поможет ему жить, что поможет ему существовать, что поможет ему быть, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что должно быть.

Судья смотрит на меня. И я вижу в её глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на удивление, на то чувство, которое бывает, когда человек ожидает сопротивления, когда человек ожидает торга, когда человек ожидает, что женщина будет бороться, что она будет требовать, что она будет не соглашаться, а я соглашаюсь, я просто соглашаюсь, я просто хочу, чтобы всё это кончилось, чтобы всё это закончилось, чтобы я могла дышать, чтобы я могла жить, чтобы я могла начать заново.

— Хорошо, — говорит судья. — Машина передаётся Олегу Владимировичу. Квартира остаётся за Анной Сергеевной. Компенсация выплачивается в соответствии с брачным договором. Дело закрыто.

Я встаю. Беру сумку. Иду к двери. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я выхожу в коридор, и я иду по коридору, и я думаю, что я свободна, что я могу дышать, что я могу жить, что я могу начать заново, и я не чувствую радости, не чувствую облегчения, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного ожидания, ожидания того, что будет дальше.

И в этот момент я сталкиваюсь с ней.

Со свекровью. С матерью Олега. С женщиной, которую я не видела пять лет, с тех пор, как она перестала приходить, с тех пор, как она перестала звонить, с тех пор, как она перестала быть частью нашей жизни, с тех пор, как она исчезла, как многие другие, как те, кто не выдержал, кто не смог, кто не захотел, кто ушёл, кто оставил, кто предал, и я смотрю на неё, и я вижу женщину лет семидесяти, с седыми волосами, с морщинистым лицом, с глазами, которые видели слишком много, которые знают слишком много, которые понимают слишком много, и я думаю, что это сюрреализм, что я стою здесь, в этом коридоре, в этом месте, и я сталкиваюсь с ней, с женщиной, которая была моей свекровью, которая была матерью моего мужа, которая была бабушкой моего сына, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я просто стою, и смотрю на неё, и жду.

Она смотрит на меня. Долго. Молча. И потом она говорит, тихо, ровно, как человек, который уже всё решил, как человек, который уже всё обдумал, как человек, который живёт в другой реальности, в реальности, которую я не вижу, которую я не понимаю, которую я не могу принять.

— Анна, — говорит она, и голос её тихий, усталый, как у человека, который говорит в последний раз, как у человека, который уже не надеется, как у человека, который уже всё потерял, — ты всегда считала, что он недостаточно хорош для твоего пьедестала.

Я смотрю на неё. И я не понимаю, что она говорит, что она имеет в виду, почему она говорит, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что она не имеет права говорить, что это то, что она не должна говорить, что это то, что она не должна делать, и я думаю, что я должна ответить, что я должна защитить себя, что я должна объяснить, но я не отвечаю, не защищаюсь, не объясняю, я просто