Окровавленный - Дженика Сноу

Я закрыла глаза и увидела замок более чем пятьсот лет назад. Снег на карнизах. Сад такой красивый, цветущий под солнцем. И тот последний вечер: я кормила птиц в этом саду.

Запах кожи и стали стал настолько сильным, что я готова была поклясться, что стояла как раз в том месте, где мой муж тренировался.

Я вспомнила всё. Не только последнюю ночь с Иваном, но и многие годы, что мы прожили до неё.

Занятия любовью, грязные слова, которыми Иван так искусно владел, и долгие разговоры о том, чтобы завести детей.

Но на передний план выходила моя смерть. Жар в груди. То, как мир перевернулся. Его руки были такими осторожными, когда он обнимал меня и плакал. Это был первый раз, когда я увидела, как мой воин проливает слёзы.

А потом мне достался дар или, возможно, проклятие — видеть и чувствовать его боль уже после того, как я стала холодной и безжизненной.

То, как он выкопал мне могилу и лежал в ней несколько дней. То, что произошло с Радуцелем, и его превращение. И всех остальных, кого он убил после

Я увидела ту часть Ивана, которая сломалась. Его горе разрывало меня, будто оно было моим. Он отдал все, отдал свою душу, цепляясь за надежду, что смерть можно отменить. Но то, что ответило ему — тьма, сущность, зло — не было милосердным. Оно хотело всего, чем он был, и забрало это. Навсегда.

Его сердце остановилось, затем забилось снова, но не для него самого. А ради клятвы, которая отказывалась умирать. Века поглотили его целиком, сотни лет кровопролития и разрушений, и каждая жизнь была отнята ради обещания, что однажды проклятие бессмертия вернет меня ему.

Я была его спасением, и погибелью, якорем, удерживающим его, когда больше не осталось ничего. От этого осознания из моей груди вырвалось рыдание, отчаянное и горькое.

Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать всё в целости. Стул у камина сдвинулся с места. Он был там, на половину скрытый тенью и освященный колеблющимся огнем камина, и наблюдал за мной своими ужасными, но в то же время прекрасными глазами.

Иван наклонился вперед, упиравшись предплечьями в мощные бедра, его рубашка распахнута у ворота, отблеск тлеющих углей рисует его сразу, как благословенного и, как проклятого. И все, что я могла сейчас видеть, это тот миг, когда он умолял тьму вернуть меня обратно, тот крик, от которого раскололись небеса и открылся ад.

— Ты увидела, — сказал он так тихо, что слова едва коснулись воздуха.

Я вспомнила его обещание,.. что сегодня ночью я вспомню. Я заставила себя дышать и протолкнула слова сквозь сжатое горло.

— Да. Всё.

Он не пошевелился, не стал спорить. Просто позволил правде повиснуть, между нами, как петле на шее. Женщина, которую он любил, то есть я, пять столетий назад умерла у него на руках. И вот я снова здесь.

— Ты — это она, — наконец сказал он, хриплым от голода и боли голосом. — Теперь ты это понимаешь?

Понимаю. Не полностью, пока нет, но этого достаточно, чтобы знать, кем я была и что значила для него.

Он наклонил голову, его взгляд был тверд, как приговор.

— И ты та же Клара. И то, и другое — правда.

Из меня вырвался дрожащий смешок, наполовину всхлип, наполовину облегчение. Я провела рукой по мокрым щекам, не сразу осознав, что плачу. Между нами воцарилась тишина, древний замок, будто тоже затаил дыхание. Это место было моим домом и местом, где я умерла.

Огонь резко затрещал, и я вздрогнула, натянутая как струна.

— Я видела, как ты хоронил меня, — прошептала я, и слова вскрыли давно зажившую рану. — Без священника. Без обрядов. Только ты. Ты единственный, кто присутствовал… — еле слышно пробормотала последнюю часть.

Кулаки Ивана сжались на коленях. Он опустил взгляд на каменный пол — Я не собирался оставлять тебя. Я не мог позволить тебе быть одной. — он с трудом сглотнул, от чего кадык сильно дрогнул. — Я ни о чём не жалею, — прохрипел он. — Кроме одного… все, что я сделал, оказалось недостаточно, чтобы удержать тебя рядом.

Этого для меня было слишком много. Но что-то внутри меня расслабилось, узел развязался. Я была двумя женщинами с двумя именами, но с одним лицом, одной душой.

— Иди сюда, — сказала я, удивив саму себя.

Он поднял глаза, на его лице отразилась глубокая боль, прежде чем она сменилась чем-то более мягким. Он медленно поднялся и подошел ко мне, делая свой каждый неуверенный шаг, словно боялся, что я могу передумать. Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Он не прикасался ко мне, поэтому я потянулась первой, проведя пальцами по его запястью.

Его ровный пульс выбил из меня дыхание. Грудь Ивана вздымалась, а глаза были прикованы к нашей маленькой связи, как будто это было для него всем. Я вспоминала каждый раз, когда делала это раньше, каждый раз, когда щупала пульс на его запястье после того, как занимались любовью. Он вздохнул, как изголодавшийся мужчина.

— Я помню наш дом, — сказала я, и голос мой потеплел. — Летний сад, полный красивых цветов. А зимой, такой морозный и оживленный, с птицами, слетающимися за зернышками, которые я разбрасывала. Я помню тот звук, который ты издавал, когда почти смеялся.

Он издал звук, который был чем-то между смехом и болью. — Расскажи мне ещё.

— Наша брачная ночь. — Мои щеки вспыхнули. — Ты был очень ласков со мной, твои прикосновения были такими легкими, что казались почти нерешительными. Я сказала, что боюсь, что будет больно, а ты пообещал, что позаботишься обо мне. Что хочешь любить меня во всех смыслах. — Мои губы едва изогнулись, воспоминание было слишком ясным. — Ты боготворил меня в ту ночь… и каждую ночь после.

Его зрачки расширились, а из груди вырвался едва ли слышный звук, слишком глубокий, чтобы быть человеческим, и слишком вибрирующий, чтобы его не почувствовать. Он наклонился и прижался лбом к моему.

— Draga mea. (с румынского. — Моя дорогая)

Ласковое слово проникло в меня, как ключ, поворачивающийся в давно запертой двери. Я знала этот язык, как родной. Я знала его. Каждый слог был таким же знакомым, как мое имя. Я закрыла глаза, позволяя его теплу поглотить меня целиком. Это похоже на солнечный свет, как будто я вернулась в наш сад и позволила ему поглотить меня.

— Ты никогда не переставал верить, — прошептала я. — Каждый год, каждое десятилетие