Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina

Когда обсуждение планов было закончено, и Сайрус удалился под предлогом поиска дополнительных манускриптов, в библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Принц Драко смотрел на Свету, которая аккуратно сворачивала карту.

— Лилианна, — произнес он, и она подняла на него взгляд. — Спасибо. За... уроки.

В его голосе не было ни капли пафоса или высокомерия. Была простая, искренняя благодарность.

Света улыбнулась ему в ответ. Это была не улыбка менеджера, довольного проектом. Это была улыбка друга.

— Всегда пожалуйста, ваше высочество. Знаете, а вы способный ученик. Для человека, который начал с описания розы как «красного предмета с шипами».

И впервые за все время принц Драко не сдержался и рассмеялся. Тихо, сдержанно, но это был настоящий, живой смех. И в этот момент стало ясно, что пророчество о поцелуе, пробуждающем сердце, возможно, и не сбудется. Потому что сердце принца Драко начало пробуждаться безо всякой магии, под влиянием чего-то куда более редкого и ценного — терпения, понимания и странной, невероятной дружбы.

Глава 11. Танец на руинах канона

Воздух в тронном зале был густым, как патока, и сладким, как забродивший мед. Тысячи восковых свечей, отражаясь в золоченых стенах и хрустальных люстрах, заливали все пространство слепящим, теплым светом. Королевский бал в честь «спасения от дракона и торжества здравого смысла» был в самом разгаре. Шелк и бархат шелестели, бриллианты сверкали, а придворные, словно роскошные бабочки, кружились в сложных па менуэта под сладковатые переливы лютней и флейт.

Света, облаченная в еще одно творение придворных портных — платье из серебристо-голубого муара, которое весило как парашют и стесняло движения не хуже наручников, — стояла у колонны и наблюдала за всем этим с привычной смесью цинизма и тоски.

Это была та самая ключевая сцена, описанная в «Каноническом своде» жирным шрифтом:

«

Бал. Танцевальная дуэль взглядов. Нечаянное прикосновение. Рука на талии. Ускоренное сердцебиение. Признание в любви под звездным небом на балконе

«.

Она видела принца Драко на другом конце зала. Он был в парадном мундире, темно-синем с серебряными позументами*, и выглядел не столько романтичным героем, сколько заложником торжественного мероприятия. Его поза была по-прежнему прямой, но в глазах, которые она научилась читать, была не холодная мощь, а скорее растерянность. Он делал то, что должен был делать: обменивался церемонными репликами с сановниками, но его взгляд постоянно скользил по залу, будто он искал точку опоры в этом море напускного веселья.

Света знала, что сейчас, по сценарию, он должен подойти к ней. Пригласить на танец. Произнести заученную, полную высокопарных метафор речь о ее глазах, похожих на изумруды, и душе, чистой как утренняя роса. А она должна была зардеться, опустить глазки и прошептать что-то о его невероятной силе и благородстве.

Тошнота подкатила к горлу. Она не могла. Даже ради спасения этого безумного мира она не могла вынести эту фарсовую сцену.

Фальшь здесь была не просто эстетической. Она была системной, встроенной в саму материю этого мира, как клей в переплете книги. Света видела её в мельчайших деталях.

Вот пожилой герцог с орденом на груди за «подвиг при Блеклых холмах» — события, которое, как она знала из свода, было инсценировкой для укрепления его политического веса.

Вот графиня, чья знаменитая «врожденная грация» была на самом деле результатом двадцати лет изнурительных тренировок с лучшими учителями, как если бы её тело было глиной, которую насильно лепили по шаблону.

Даже улыбки были правильными, отрепетированными, их уголки поднимались ровно настолько, чтобы выразить умеренную радость, но не вульгарное веселье. Сам воздух был пропитан этим — сладковатым, приторным запахом консервации. Они не жили. Они разыгрывали пьесу, где каждый жест, каждое слово было выверено и предсказуемо.

И Света, со своим острым, не зашоренным восприятием, чувствовала это как физическую боль. Её собственное платье, это серебристо-голубое чудо портновского искусства, было частью системы. Оно сковывало не только движения, но и личность, пытаясь превратить её в ходячую иллюстрацию к роману. Каждый вздох в этой патоке притворства стоил ей невероятных усилий. Она была аллергиком, заброшенным в мир, целиком состоящим из аллергена. И её организм, её психика отчаянно бунтовали, требуя глотка чего-то настоящего, даже если этим настоящим будет боль, страх или стыд. Лишь бы это не было этой душевной ватой, этой сладкой смертью в бархатных перчатках.

Ее взгляд упал на Сайруса. Он забился в самый темный угол зала, задрапированный знаменами, словно пытаясь стать частью гобелена. Он был в своем единственном приличном камзоле, который сидел на нем чуть мешковато, и смотрел на все с выражением кролика, попавшего на пир к удавам. В его руке был кубок с вином, который он не пил, а просто сжимал, как амулет.

Их взгляды встретились через всю длину зала. В его синих глазах она прочитала то же самое, что чувствовала сама: панику, одиночество, желание сбежать от этой душераздирающей фальши. И что-то еще. Что-то, что зародилось в их ночных беседах, в совместных изысканиях, в том молчаливом понимании, которое возникло между двумя людьми, знающими ужасную правду о своем мире.

Музыка сменилась. Медленный, томный вальс поплыл под сводами, обволакивая танцующие пары дымкой мнимой романтики.

И Света приняла решение.

Она отодвинулась от колонны и, не обращая внимания на удивленные взгляды, прямым путем, рассекая толпу, как ледокол, направилась к Сайрусу.

Он увидел ее, идущую к нему, и его глаза расширились от чистого, немытого ужаса. Он инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к стене.

— Леди Лилианна, что вы… — начал он, но она уже была перед ним.

— Танцуете? — закончила она фразу за него, протягивая руку.

Он смотрел то на ее руку, то на ее лицо, словно она предлагала ему взять в руки раскаленное железо.

— Я… я не могу… это не… не по правилам! — прошептал он, и в его голосе была мольба.

— Правила, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал сквозь музыку, — сегодня вечером могут подождать. Танцуйте со мной, Сайрус.

Это был не приказ. Это была просьба. И в ее глазах он увидел не насмешку и не расчет, а то же самое одиночество, что глодало и его.

Он колебался еще мгновение, а затем, с выражением человека, шагающего с обрыва, отставил свой кубок и принял ее руку. Его пальцы были холодными и слегка дрожали.

Она повела его на паркет. Он был ужасным танцором. Он путал шаги, наступал ей