Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina

сидят не в библиотеке. Они сидят внутри метафорического «мозга» этого мира. И этот мозг был тяжело болен. Каждая книга на полке была не просто источником информации, а нейроном в гигантской сети. И сейчас по этой сети прокатывалась волна угасания, тихого, системного сбоя. Давление, которое они чувствовали, было не метафорой — это было давление распадающейся логики, давления нарратива, теряющего силу. Они дышали воздухом, в котором растворялись причинно-следственные связи.

И в этом была странная, жуткая красота, как в наблюдении за угасающей звездой — медленное, величественное умирание целой вселенной, сжатое до масштабов одной комнаты.

Сайрус прислонился к двери, закрыл глаза и медленно сполз на пол, опустив голову на колени. Он дрожал.

— Я говорил, — его голос был глухим, безжизненным. — Я говорил, что это конец. Мы зашли слишком далеко. Танец… этот проклятый танец… Он должен был быть у нее с ним. Это был ключ. Замок, скрепляющий всю конструкцию. А мы… мы его сломали.

Света медленно опустилась рядом с ним. Ее огромное, нелепое платье разлеглось вокруг, как серебристо-голубая лужа. Она не говорила ничего. Она просто сидела, чувствуя холод камня сквозь тонкую ткань, и ждала.

— Я должен был остановить тебя, — прошептал он. — Я должен был быть Хранителем. Я должен был защитить правила, а не… не танцевать на его обломках.

— Ты мог бы? — тихо спросила Света. — Остановить меня?

Он поднял на нее голову. Его светлые волосы спадали на лоб, а в синих глазах стояла такая боль, что у Светы сжалось сердце.

— Нет, — признался он с горькой откровенностью. — Не смог бы. Потому что с тех пор как ты здесь, я открываю в себе какую-то новую, ужасающую книгу. И я её автор. В ней нет предписанных глав и пророчеств. Там только... я. Со всеми моими слабостями, глупостью, страхом. И с этой чудовищной, не вписанной в свод готовностью — ради одного твоего взгляда, одной строчки в этой новой книге — позволить рухнуть всему старому миру. Потому что твой взгляд... он единственное, что кажется мне настоящим. Когда ты смотришь на меня… когда ты говоришь со мной… я перестаю быть Хранителем. Я становлюсь просто мужчиной. Слабым, глупым, испуганным человеком.

Он говорил не как побитый пророк, а как влюбленный юноша, в ужасе от силы своих чувств.

Для Сайруса, чья жизнь была подчинена синтаксису и морфологии предназначения, его собственные чувства были хаосом, против которого у него не было иммунитета. Он всегда мыслил категориями глав, параграфов, сносок. Любовь в своде описывалась как «неотвратимое влечение избранных душ», «сплетение судеб» — красивые, но безликие клише.

То, что он чувствовал к Свете, не укладывалось ни в один из этих терминов. Это было не «сплетение», а взлом. Не «неотвратимое влечение», а добровольное, стремительное падение в пропасть, на дне которой сияло ее насмешливое, невероятное лицо. Он, хранитель текста, теперь сам стал текстом, который не мог себя прочитать. Каждая клетка его тела кричала о ней на языке, которого не было в лексиконе его мира. Это был язык запаха ее кожи — не описанного в поэмах «аромата роз», а простого, человеческого запаха, напряжения и чего-то неуловимого, только ее. Язык тепла ее руки, которое было не аллегорией, а физическим фактом. Язык того, как ее обыденный, лишенный всякого пафоса цинизм оказывался единственно прочным фундаментом в рушащейся реальности. Его признание было не просто словами. Это была капитуляция всей его старой системы ценностей перед новой, страшной и прекрасной истиной: иногда самая прочная магия — это отсутствие всякой магии. Иногда спасение мира заключается не в следовании великому пророчеству, а в том, чтобы вовремя взять за руку нужного человека и увести его в самое безопасное место, какое только известно. И для него таким местом была она.

Света протянула руку и коснулась его щеки. Его кожа была холодной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Этот мир, — сказала она, обводя рукой их маленькое убежище, — он был обречен с самого начала. Потому что он был ненастоящим. Прописанным. А то, что происходит между нами… — ее пальцы мягко провели по его скуле, — это самое настоящее, что со мной случалось. И в моей прошлой жизни, и в этой.

Он схватил ее руку, прижал к своей щеке, закрыл глаза. Его дыхание выровнялось.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Все эти дни… я смотрел на тебя и видел не Лилианну. Я видел тебя. Твою душу, твой ум. Этот удивительный, страшный, прекрасный цинизм. Твою практичность, которая оказывается мудрее всей магии этого мира. Твои… варварские методы, которые спасают там, где бессильны заклинания и мечи.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. И в его взгляде не было больше ни ужаса, ни отчаяния. Была лишь ясная, горькая и бесконечно нежная правда.

— Я не влюблен в Избранную. Я не влюблен в героиню романтического фэнтези. Я влюблен в библиотекаря из другого мира. В Светлану. В женщину, которая находит спасение не в поцелуе принца, а в правильной организации логистики. В женщину, которая видит в Темном лорде не чудовище, а несчастного человека с неразрешенным конфликтом с отцом. Я люблю тебя, Света. Именно тебя. Со всем твоим сарказмом, твоей тоской по кофе и твоей удивительной, безрассудной храбростью, которая позволяет тебе танцевать с архивариусом, когда за окном рушится небо.

Он говорил это не как признание в любви из романа. Это было проще. Искреннее. Это было констатацией факта, самого главного факта во всей его жизни, оказавшейся выдумкой.

Света слушала его, и комок вставал у нее в горле. Все ее жизни — и серая, пыльная, и эта, ослепительная и абсурдная — сливались воедино в этот момент. Кто-то видел ее. Настоящую. Не красивую оболочку Лилианны, не удобную для пророчества героиню, а ее — уставшую, циничную, практичную Свету. И любил именно за это.

В ее прежней жизни кризисы имели четкие параметры: падающие котировки, просроченные контракты, сбой в логистической цепочке. Все это можно было измерить, проанализировать и выстроить план действий.

Здесь же кризис был самого понятия реальности. И все же ее ум, заточенный под системный анализ, отчаянно пытался набросать черновик протокола на случай апокалипсиса.

Проблема: нарушена целостность пространственно-временного континуума.

Вероятная причина: коллапс нарративного каркаса.

Ресурсы: два специалиста (архивариус и менеджер-релокат), ограниченный доступ к исходному коду (Свод), неопределенное количество времени.

Этот абсурдный мысленный список заставил ее чуть не рассмеяться. Даже сейчас, когда мир рассыпался на атомы, она мыслила отчетами. Но именно это и было ее суперсилой. Пока Сайрус видел трагедию, она видела