Парижский роман - Рут Райшл

– Идемте, пожалуйста. – И женщина пошла по коридору.

Стелла послушно устремилась следом, и каблуки их туфель зацокали по деревянному полу. Они шли долго, один коридор сменялся другим. Наконец они добрались до лестницы, намного более величественной и парадной, чем та, по которой Стелла спускалась ночью. Внизу они еще долго шли через захламленные комнаты, тесно уставленные мебелью. Парча, набивной ситец, турецкие ковры – перед Стеллой развернулся целый калейдоскоп фактур и красок. Ее проводница спешила, двигаясь с такой скоростью, что Стелла успевала лишь мельком взглянуть на темные старые портреты и плохо различимые пейзажи на стенах.

Остановившись перед большой деревянной дверью, женщина толкнула ее и жестом пригласила Стеллу войти. Стелла сделала два шага, подняла взгляд и резко остановилась.

* * *

Столовая, казалось, принадлежала какому-то другому дому. Строгая, как в монастыре, она была вся – чистые линии и твердые поверхности. Белые, совершенно голые стены, а посередине – стол, вырубленный из цельной доски громадного дерева. Одна стена была снизу доверху стеклянной. Огромная желтая ветвь форзиции в углу, казалось, собрала на себя весь свет в комнате и отбрасывала его на парящие изгибы белого мрамора стоящей перед ней скульптуры. Стелла подошла и не задумываясь провела рукой по гладкому камню.

– Я тоже никогда не могу удержаться, чтобы этого не сделать.

Очарованная комнатой и скульптурой, Стелла не заметила его и только теперь увидела, что старик сидит в дальнем конце стола.

Жюль продолжил:

– Вскоре после войны – пожалуй, это было году в 1923-м – я зашел в студию Бранкузи, и там было это. Мне казалось, что я никогда не видел ничего более прекрасного.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. В Музее Гуггенхайма, куда я ходила в детстве, есть Бранкузи. Мне всегда хотелось унести его домой.

– «Печать»?

– Да! Мне по душе простота Бранкузи. Он словно умел слушать мрамор и знал, каким тот хочет стать. Его скульптуры кажутся настолько естественными, словно они созданы не руками человека.

Улыбка Жюля согрела Стеллу: ее слова ему понравились.

– Эта называется «Птица в полете». Он делал ее снова и снова, как будто никак не мог достичь того, к чему стремился. Сам Бранкузи предпочитал версии, отлитые из бронзы: ему нравилось, как при определенном освещении металл почти исчезает.

– Как собор.

– Точно! Но мне всегда нравился этот мраморный вариант. Стоило мне его увидеть, как я понял, что должен его приобрести. Продал машину и купил скульптуру маме на день рождения. – Это было сказано небрежно, как о самом обычном деле, будто любой человек может вот так запросто купить великое произведение искусства, столкнувшись с ним.

– Мама, наверное, была в восторге!

Жюль состроил гримасу, словно ему в рот попало что-то горькое, и махнул в сторону комнат, через которые только что проходила Стелла.

– Вы же видели этот дом! Мать не желала признавать, что время идет. И отправила этот шедевр в одну из маленьких гостиных, куда никто никогда не заходил.

– Ох, бедная птица! – Стелла погладила скульптуру, как бы беря ее под защиту.

– Но она пришла в восторг, когда американская галерея привезла на выставку версию в бронзе, а таможенники – это известная история – обложили ее налогом, как кухонную утварь. «Даже они понимают, что это не искусство! – торжествовала она. – Прошу, убери это из моего дома».

– И вы убрали?

– Конечно! Тогда я жил в маленькой квартире, и мы с птицей были там очень счастливы. Потом ее увидела моя будущая жена… Когда я сделал ей предложение, она сказала, что выйдет замуж за птицу, а меня, так и быть, возьмет в придачу.

Стелла рассмеялась.

– У нее был хороший вкус и чувство юмора.

– Да, – просто ответил он. – Таких, как она, больше нет. Она… – Жюль хотел что-то добавить, но прервал себя. – Кофе? – спросил он.

Она кивнула. Ей было интересно узнать о его жене, но совсем не хотелось бестактно вмешиваться. Жюль явно тосковал по ней, и, несмотря на вчерашние счастливые воспоминания, Стелла догадывалась, что иногда эта тема может причинять боль. Она попросила Жюля подробнее рассказать о цели поездки в Везле.

– Мой друг Кристиан Зервос и его супруга были замечательными коллекционерами и завещали все свое собрание этому городу. Везле планирует открыть музей современного искусства, и они обратились ко мне за советом и помощью. Я вспомнил, что у писателя Ромена Роллана был красивый дом рядом с собором, и подумал, что это идеальное место для галереи. Я приехал показать его членам городского совета. Но… – он выглядел сконфуженным, – боюсь, Марк слишком радушно нас принял. Мне придется вернуться на следующей неделе.

Он перелил дымящуюся жидкость из серебряного кофейника в синюю фарфоровую кружку, поднял кувшин с горячим молоком и вопросительно взглянул на нее. Стелла снова кивнула.

– Так вы арт-консультант?

– По чистой случайности. Меня воспитали в убеждении, что джентльмены не работают и даже разговоры о деньгах вульгарны. Мой отец и его друзья относились к своим финансовым вложениям как к хобби. – Он иронично улыбнулся. – Что не мешало им радоваться, когда они приносили прибыль. Когда отец увидел, что купленные мной произведения искусства становятся все более ценными, он стал просить, чтобы я познакомил его со своими друзьями. Художникам всегда нужны деньги, так что я был рад помочь. Вскоре мой отец приобрел репутацию знатока. Удивительно, но он и сам в это поверил.

– А он им не был? – Кофе оказался крепким, горячим и слегка сладким. Стелла вдохнула ароматный пар.

– Разумеется, нет. Искусство не доставляло ему удовольствия. Для него это была очередная инвестиция, ничем не отличающаяся от акций, драгоценностей или недвижимости.

– А для вас?

– Я покупаю то, что мне нравится. Я поддерживаю художников, в которых верю. Деньги никогда не имели для меня первостепенного значения.

Легко сказать, подумала Стелла, оглядываясь.

– Чтобы создать эту прекрасную комнату для вашей птицы, потребовались немалые деньги.

– Эту комнату обустроила моя жена. – Стелла возразила, что это не имеет значения, и он поднял руки, показывая, что капитулирует. – Но я понимаю, о чем вы.

Он кивнул на окружающие их красивые вещи: яйцо на изящной фарфоровой подставке, серебряную ложечку, хрустальный кувшин, наполненный апельсиновым соком. Даже одежда, которая была на нем сегодня, – лимонно-желтая рубашка и неяркий красновато-коричневый свитер, – отличалась какой-то непринужденной красотой.

– Ирония судьбы в том, как все обернулось в конечном итоге: все, что мой отец считал серьезными инвестициями, и выеденного яйца не стоило, а самое ценное имущество, которым владеет наша семья, оказалось результатом наших с ним страстных