Тот, кто меня защитит - Даша Черничная

Стучусь в кабинет и прохожу внутрь. Стас сидит за столом, свет приглушен, горит только настольная лампа. Увидев меня, отец тут же собирает в стопку часть бумаг, разложенных на столе, открывает ящик и прячет их туда.

— Как дела, дочка? — спрашивает он и устало улыбается.

Я бы хотела, чтобы в наших с отцом отношениях изменился градус: чтобы он стал нежнее ко мне, а я бы хотела стать ближе к сильному Станиславу Северову. Но пока что его броня не пускает меня внутрь, хотя все-таки просветы иногда случаются.

Отец одет в белую рубашку, у которой до локтей закатаны рукава, на столе лежит скомканный галстук. Стас выглядит потрясающе для своего возраста. Сейчас же он кажется усталым, измотанным сегодняшним днем — или целой жизнью, на его лице несколько морщин, которые вовсе не делают его старше, скорее, добавляют солидности. Я видела, как на него смотрят женщины. Так, будто готовы сожрать его прямо в одежде. Однако отец всегда ведет себя достойно и не компрометирует себя, что не может меня не радовать.

Плотно прикрываю дверь и прохожу внутрь, забираюсь с ногами в кресло и кладу голову на коленки.

— Все нормально. А у тебя как дела с предвыборной кампанией?

Отец поднимает со стола бумажку с какими-то графиками, машет ею и слегка улыбается.

— Вчерашний прием, на котором ты блистала, принес мне двадцать процентов к рейтингу.

— Ого! — удивляюсь я. — Это потому, что у тебя появилась дочь?

— Не просто дочь, а самая лучшая дочь! — говорит с такой искренностью, что у меня сжимается сердце. — Вежливая, отзывчивая, умница, волонтер.

Я действительно помогаю в приютах и участвую в мероприятиях администрации: высадка деревьев, сбор мусора возле русел рек. Для меня несложно, отцу приятно, природе полезно — никто не проигрывает.

— А в остальном? — знаю, что он не пустит дальше, но не спросить не могу.

Отец склоняет голову на бок, рассматривая меня, а потом спокойно произносит:

— Не могу сказать, что все идет гладко, но это лишь кочки на пути к будущей цели.

— Почему ты захотел податься во власть? — нахмурившись, спрашиваю я. — Неужели тебе не хватало денег?

Отец мягко улыбается и берет в руки карандаш, начинает пропускать его сквозь пальцы:

— Несколько причин. Деньги — всего лишь бумажка, которая перекроет определенную цену. Это, безусловно, важный атрибут, но никак не двигатель механизма, — отец выглядит как знаток, размышляющий над какой-то теоремой. — Мир неудержимо меняется, на смену силе приходит разум, на смену бумажкам приходит что-то более ценное. Неизменным остается одно — власть. Когда она в твоих руках, ты можешь двигаться дальше, продвигать свои фигуры на шахматном поле. Если власти в твоих руках нет — тогда ты позволяешь кому-то другому двигать себя по этому же шахматному полю. Или вовсе убрать с доски.

— То есть ты хочешь сказать, что решил прогнуться под изменчивый мир? — недоверчиво спрашиваю я.

— Прогнуться? — усмехается он, продолжая перекатывать карадаш меж пальцев. — Нет, дочка, не прогнуться. Возглавить. Вести бизнес грязно нельзя, времена, когда парни катались на бумерах и палили во что хотели, закончились, хотя отголоски, конечно, остались. Да и я, знаешь ли, не молодею. Сходки, разборки, дележка — для меня все это в прошлом. Тем более что сейчас у меня семья, ради которой стоит сделать что-то хорошее.

— Я уверена, ты выиграешь выборы. Такой потрясающей команды как у тебя, нет ни у одного из твоих противников.

— Я всегда работаю с лучшими, — сверкая белыми зубами, улыбается Стас.

— Я рада за тебя, — так же искренне улыбаюсь отцу.

— Что ты хотела? — задает он вопрос мне в лоб и откладывает карандаш, впиваясь в меня пронзительным взглядом.

Стас не тот человек, с которым можно ходить вокруг да около. Он как полиграф считывает малейшую тональность голоса и всегда знает, когда человек лжет.

— Я хотела спросить тебя о… о Марате, — мой голос предательски дрожит, но я ничего не могу поделать с этим.

Глава 24 Правда

— Он работает с тобой уже несколько недель, а ты только сейчас заинтересовалась им. Что случилось?

Улыбка с его лица сходит мгновенно. Голос отца только кажется безразличным, но на деле это не так. За мнимым холодным равнодушием сейчас скрывается вспыльчивый характер. Он мысленно уже достал свое мачете и приготовил заточку.

— Ничего не случилось, — я отвечаю слишком спешно, и это настораживает Стаса сильнее. — Просто сегодня Алехандро спросил у Марата, как давно он живет в нашем городе, а Марат ответил, что всю жизнь. И я поняла, что ничего не знаю о своем охраннике.

Север немного расслабляется, и я выдыхаю. Пронесло.

— Почему ты не спросишь об этом у самого Яда?

— Боюсь, — искренне отвечаю и сразу же подлизываюсь к отцу, — а к тебе с таким вопросом прийти не страшно.

Улыбаюсь, а в мыслях складываю вместе ладошки и умоляю о том, чтобы Север рассказал мне хоть немного.

Отец откидывается на спинку кресла и трет подбородок, на котором отросла щетина.

— У Марата была достаточно сложная жизнь. В семнадцать лет он оказался в подпольных боях. Там молотил народ около пяти лет. Добился успехов. Второго такого Яда не было и нет. Ни одного проигранного боя. Народ шел на него, как на главную звезду какого-то шоу. Марат приносил организаторам много денег. Очень много денег, Ольга, — давит на слова и словно надевает маску с печальной улыбкой. — Все закончилось в одночасье. Нагрянули архаровцы и повязали их. Тогда много людей положили мордой в пол, в том числе и Яда.

— Он поэтому попал в тюрьму? Из-за того, что дрался? — спрашиваю я и беру в руки прядь волос, начинаю ее нервно накручивать на палец.

— В принципе, если нет заявления, то и за драку посадить сложно. А вот за организацию нелегальных подпольных боев вполне себе, — хмыкает Север.

— Подожди, но разве это Марат организовывал эти бои? Я так поняла, что он просто дрался, — я опускаю ноги на пол и придвигаюсь ближе к отцу, не выпуская из рук прядь.

— Нет. За теми боями стояли большие люди, которые имели с этих боев очень хорошую, но нелегальную прибыль.

Я замираю, рассматривая отца. Он не выглядит самодовольно или нагло, нет. Он преподносит эти факты достаточно сухо, но ему явно небезразлично.

— Ты хочешь сказать, что был причастен к этому? — спрашиваю аккуратно и очень тихо, как будто слова, произнесенные чуть громче, могут что-то непоправимо во мне изменить.

Отец не отвечает,