Обольстительный пират - Минерва Спенсер

словно пушинки одуванчика на ветру. Он буквально пожирал ее, от упорного горячего проникновения его изощренного языка у нее слабели колени. Дафна смутно сознавала, что его рука двинулась вниз, мягко обводя пальцами ее грудь и обрисовывая изгиб талии, прежде чем лечь на бедро. Она крепче ухватила его за волосы и притянула к себе, открываясь перед ним в жажде наслаждения.

«Опыт — вот что это такое. У него просто было очень много женщин. — Прагматичный внутренний голос, которому подчинялось ее сознание, прорезал страсть точно бритва, оставив ее истрепанной и изорванной. — Он просто демонстрирует давно отточенные навыки, точно так же, как тысячу раз делал это и раньше».

«Нет, это совсем другое! — попыталась она спорить. — Это… как будто предначертано. Я чувствую…» — «Ты чувствуешь то же самое, что, должно быть, чувствовала Мег Стендиш перед тем, как лечь с ним в постель».

Эти слова подействовали на нее как ведро ледяной воды, выплеснутое на распаленный от страсти мозг, охлаждая неудержимый пыл.

— Нет! — воскликнула она, пытаясь высвободиться из его объятий.

— Дафна? — Порочный язык прервал свою одурманивающую работу, и мягкие горячие губы коснулись ее уха. — Что-то не так?

Его теплое дыхание дразнило ее чувствительную кожу точно перышко, прикосновения были так приятны…

«Он тебя возненавидит, когда узнает правду». Эта мысль была как удар бичом, и Дафна отшатнулась.

— Что с тобой?

Она отвернулась от его чувственного взгляда. Сердце так колотилось о ребра, что было больно. Что она натворила? Как можно было это допустить, зная о тайне, лежащей между ними?

Дафна прижалась лбом к прохладной дубовой стенной панели и судорожно вздохнула, отказываясь принять чудовищный образ неуклюжей деревенской дурочки, падкой на ласки, маячивший перед ее мысленным взором. Она была просто очередной женщиной в длинном списке легких побед. И даже если сейчас Хью испытывает к ней нежные чувства, скоро все изменится.

Дафна злилась на себя и, как бы нелогично это ни было, на него. От бурлящих эмоций ком подступил к горлу. Она сглотнула, сморгнула слезы, чувствуя, как теряет остатки самообладания, и напомнила себе, что у нее все-таки хватило силы воли остановить Хью — и себя. Она сделала глубокий вдох и начала долгий и тернистый путь к рассудку и чувству собственного достоинства.

Когда она повернулась к Хью, на его лице было написано недоумение.

— Дафна, я чем-то…

Она подняла руку.

— Нет, не извиняйтесь, милорд. — Голос был холодным и ровным. — Я могла отступить, но не сделала этого, так что мы оба виновны в произошедшем. Прошу лишь никогда не упоминать об этом неловком моменте, который я уже стерла из памяти.

Хью долго молчал, потом поднес ее поднятую руку к губам и тихо сказал:

— Как пожелаете.

Тепло его дыхания ощущалось даже сквозь лайковую перчатку, и от этого простого действия у Дафны внутри все воспламенилось, она стиснула зубы от едва сдерживаемой похоти, гнева и… сожаления. Доставшееся дорогой ценой чувство собственного достоинства уступило место инстинкту самосохранения, и она отдернула руку и стремительно спустилась вниз по лестнице, не слушая его окликов и не заботясь, идет ли он за ней.

Хью добрался до Паши как раз вовремя, чтобы увидеть исчезавшую вдали Дафну. Оставалось только гадать, как она ухитрилась самостоятельно забраться на лошадь в такой спешке. Он прислонился к старинной арке, увитой розами, и попытался найти такую позу, чтобы не так сильно беспокоило напряжение в паху, но не нашел.

Заломив шляпу на затылок, он почесал шрам. Какого дьявола только что произошло? Да, она расстроилась, это было очевидно, но он никак не мог отделаться от мысли, что все не так просто.

Хью признавал, что заслужил ее гнев за то, что не сдержался и распустил руки. Она провела всю жизнь в этом маленьком городке и, без сомнения, внезапно пришла в себя, поняв, что их поведение выходит далеко за рамки допустимых отношений между теткой и племянником, какой бы слабой ни была родственная связь.

Он не мог ее винить, хотя многие пришли бы в ужас от того, что он сделал — они сделали. И все же ему не давала покоя мысль, что причина ее реакции кроется в чем-то другом — по крайней мере одна из причин. Поначалу она так чутко отозвалась на его ласки, практически бросилась к нему в объятия, когда он ее поцеловал, но потом что-то произошло, и ее пыл сошел на нет. В чем же дело?

Хью прищурился, глядя на заросшую бурьяном тропу перед собой и вспоминая их поцелуй. Как бы он ни был возбужден от возможности наконец-то соприкоснуться с ней губами, в ее реакции чувствовалась какая-то… робость, словно ее никогда прежде не целовали.

Хью покачал головой: это невозможно — у нее есть дети. Едва успев об этом подумать, Хью понял, какой же он остолоп. Многие мужчины берут своих жен под покровом ночи, считая интимную близость тайным и грязным делом, предназначение которого лишь в продолжении рода. Мог ли его дядя…

Отвратительная картина, как граф лишает свою молодую жену невинности даже без ласк и поцелуев, обрушилась ему на голову, прогнав оттуда все прочие мысли. Его возбуждение мгновенно улеглось — возможно, навсегда.

Хью постарался прогнать из головы мерзкие мысли, но это ему не удалось. Почему его так удивляет, что бедняжка никогда не целовалась? Ей ведь было всего семнадцать, когда она вышла за графа.

Множество мужчин, как молодых, так и старых, использовали жен для получения удовольствия, не заботясь об их потребностях. Предназначение жены — рождение детей, а физические потребности ограничивались едой, кровом над головой и одеждой.

Хью прикусил щеку. Неужели так было и с Дафной? Отдала девственность старику, который даже ни разу ее не поцеловал?

Картинки, возникшие перед его мысленным взором, выводили из себя. Хью потряс головой так сильно, что она закружилась, но все равно не смог очистить разум от тревожных картин и мыслей.

Хью понимал, что неопытность Дафны и связанные с этим соображения должны бы пресечь всякие желания на ее счет — или по крайней мере отпугнуть его, — но это было не так. Возможно, к несчастью для них обоих, он желал ее ничуть не меньше, чем раньше.

Глава 9

То, что случилось в Дауэр-хаусе, должно было бы заставить Дафну бежать в Лондон как ошпаренная кошка, но все оказалось иначе, особенно после того, как Хью вечером вел себя так, будто ничего предосудительного не произошло: именно так, как она его просила, —