Вне подозрений - Юлия Резник

— Да я не то имел в виду, мам!

— Очень надеюсь.

Во дворе хлопает дверца машины. Потом еще одна. Бэт срывается к двери раньше всех. Я иду за ней, чтобы открыть дверь. Все еще не верится, что это происходит со мной по правде.

Максут стоит у калитки, перекинув чрез плечо небольшую спортивную сумку. Я ужасно рада его видеть, но… Как-то я ожидала большего. Хотя бы какой-нибудь чемодан. Без особого успеха пытаюсь себя убедить, что сумка — это тоже неплохо. Может, у нас вообще ничего не выйдет. Мы же просто хотели попробовать. Какой шанс, что ему не надоест моя жизнь? Взрослые дети? Работа, из-за которой его брат наверняка надолго присядет?

Ловлю легкую паничку, хотя еще вчера я не могла надеяться и на сотую долю того, что имею!

Максут тем временем спокойно проходит в дом, разувается. Поднимает на меня взгляд, сводит брови:

— Ты чего бледная?

— Хорошо, что не зеленая. А то токсикоз — такая штука, — бурчит Мирон, выходя из кухни. Вслед за ним плетется и Глеб.

Если Максут и шокирован появлением моих сыновей, то и вида не подает. Кивнув, представляется, протягивает по очереди руку парням, а как те ее пожимают, уточняет:

— Что ты знаешь о токсикозе?

— Немного, — неприветливо бурчит Мироша.

— Значит, будем разбираться вместе по ходу, — заявляет Максут.

То, что он не начинает из себя корчить супермачо, моим парням нравится. А еще они явно впечатлены тем, как Максут выглядит. Это, наверное, хороший знак? Господи, пусть хороший?!

— Голодные? — сиплю я.

— Да, можно что-нибудь перехватить.

Я с радостью берусь за готовку, позволяя своим мужчинам узнать друг друга получше. Правда, мне тут же становится плохо. Ребята отстраняют меня от дела. И завтрак готовит Максут под зоркими и немного недоверчивыми взглядами мальчиков.

Глава 25

К вечеру дом, наконец, начинает напоминать жилой.

Мирон рубится с кем-то в наушниках на компе. Глеб делает вид, что готовится к учебе, хотя каждые пять минут залипает в телефон. Бэт растянулась поперек коридора и время от времени лениво стучит хвостом об пол.

А я, наконец, избавляюсь от ощущения ненужности и пустоты. И хоть вместо них я ощущаю усталость, тревогу и страх перед будущим — это намного-намного лучше.

После душа тошнота отступает. Горячая вода смывает липкое напряжение дня. Волосы еще влажные, кожа распаренная, халат пахнет кондиционером, аромат которого мне все еще приятен. Выхожу из ванной и в растерянности застываю посреди спальни, потому что я больше не могу отмахиваться от вопроса, где будет спать Максут.

Нервничаю, как девчонка.

Максут как раз проходит мимо комнаты с полотенцем на плече и, почувствовав мое внимание, останавливается, вопросительно на меня глядя.

— Слушай… Я бы тебе постелила на диване, но мальчики вряд ли поймут, почему мы спим порознь, если вроде как вместе… Хотя, может, это и нормально пока? В смысле… Ну, ты понял, да?

Максут молча слушает этот сбивчивый поток бреда и вдруг приподнимает бровь.

— Спать я планирую с тобой.

Вот так, значит, все просто? Нет, ну у него всегда так. Это я себя накручиваю в последнее время, просчитывая в уме самые катастрофические сценарии.

Я медленно опускаюсь на край кровати и растираю лицо ладонями. Сердце выпрыгивает из груди. Так страшно поверить, что он останется навсегда! Еще и в доме, где я жила с бывшим мужем… Наверняка он не в восторге от этой идеи. С другой стороны, а где нам еще жить? Его квартира не вместит нашу семью. Да и с малышом, безусловно, нам будет лучше за городом. Может, лучше этот момент обсудить?

Когда Максут возвращается в спальню, я уже лежу под одеялом с невозмутимым видом, скроля новостную ленту.

Он выключает свет в ванной, подходит к кровати, и просторная комната будто мгновенно сжимается от его присутствия. Становится меньше… Потому что он большой, да. И теплый. Пахнущий гелем для душа, который привез с собой.

Немного помедлив, Максут все же ложится с краю. Сто процентов он не в восторге от происходящего. Вот сто процентов!

Аа-а-а! Я, наверное, покажусь ему истеричкой, если выгоню его прямо сейчас?! Нет сил смотреть, как он буквально себя ломает ради ребенка.

Слова рвутся с губ, но я так ничего и не говорю, понимая, что нельзя рубить сгоряча. Надо дать нам немного времени.

Снаружи шумит ветер. Где-то в доме гремит дверью Мирон. Потом все стихает.

Я осторожно придвигаюсь ближе и веду пальцами вдоль его напряженной спины. Мышцы под кожей каменеют и конвульсивно сокращаются. Будто ему… или отвратительно. Или, напротив, очень хорошо.

— Эй… — тихо зову я.

Максут поворачивает голову. Он измотан. И мысль, что невольно и я приложила к этому руку, лишает меня покоя.

— Мне жаль, что так получилось, — говорю тихо.

— Ты про беременность? — хмурит темные брови. Широко распахиваю глаза:

— Нет! Я про ситуацию с твоим братом.

— Жалеешь его?

— Тебя! — вздыхаю. — Абас заслужил то, что происходит.

Максут резко кивает.

— Да... Конечно, заслужил. — Он проводит ладонью по лицу. — Просто… Тяжело это все. Он же младший. Я несу за него ответственность.

— Да ну, перестань! Он взрослый мужик… Сколько у вас разница? Год? Два? Не ты же его воспитывал.

— Я примерно представлял, куда он вляпался, — глухо говорит Максут. — И ничего не смог с этим сделать. Сколько я его знаю, Абас искал легких денег. Знаешь, как часто мы из-за этого в хлам ругались? Он мне все твердил, что я дурак. Что горбачусь за копейки. Что с моим спортивным бэкграундом и связями можно жить совсем по-другому. Ты, наверное, в курсе, чем порой занимаются бывшие спортсмены…

— А ты?

— Да ну! Это такая грязь… Слушай, Зуль, а ты реально со мной спала, чтобы вывести на чистую воду?

— Нет! — сиплю я. — Нет, Максут. Я так сказала… просто чтобы не оставить себе надежды думать, будто у нас что-то может быть.

— Почему?

— Потому что оно не может! — злюсь, перекатываясь на спину. — Точнее, не могло. А теперь я не знаю. Мне… — несколько раз сглатываю, чтобы все же вытолкнуть следующие слова: —