Вне подозрений - Юлия Резник

Мир будто накреняется. Я принимаюсь оттирать кровь пальцами, будто если сотру пятна, реальность как-то изменится. Но ведь черта с два! Меня окатывает ледяным ужасом. Колени слабеют.

— Максут!.. — сиплю я. Голос истерично срывается. Он меня слышал? Он придет?!

— Что случилось?

Я смотрю на него и не могу нормально вдохнуть.

— Там… кровь…

Господи. Только не это. Пожалуйста. Я в такой панике, что даже не понимаю, что чувствую. Болит ли у меня что-то? Не знаю!

— Так. Спокойно. Много? — собранные успокаивающие интонации Максута немного приглаживают ощетинившиеся нервы.

Я мотаю головой.

— Да. Нет. Как понять? Немного, наверное. Но относительно чего мы измеряем? Господи, Максут…

Меня начинает трясти. Максут обхватывает меня за плечи, заставляя поднять глаза.

— Все будет хорошо, поняла? Сейчас оденемся и поедем к врачу.

Он помогает мне быстро обмыться и собраться. Сам натягивает на меня толстовку, находит носки, собирает документы.

И сам же объясняет сбитым с толку мальчишкам, что нам нужно отъехать в больницу. Хорошо. Если бы это попыталась сделать я, наверняка бы только еще больше их напугала.

Грузимся в его машину. Тоже плюс — сама я сейчас вести не смогла бы.

— Дыши. Все хорошо. Слышишь меня? Все будет нормально.

И я верю. Кому, как не ему, да? Хотя внутри уже воет что-то животное, древнее.

Страшное.

Дальше все превращается в белый шум. Дорога. Знакомая больница. Осмотр. Чьи-то голоса. Холодный гель на животе. Я лежу, вцепившись пальцами в край кушетки, до рези в глазах вглядываясь в сосредоточенное лицо врача.

— Ну? — не выдерживаю.

Докторица выдыхает.

— Пока ничего критичного не вижу. Сердцебиение хорошее. Отслойки нет. Матка немного в тонусе. Полежим еще. Под наблюдением.

Полежим, конечно. Максута ко мне пускают, но ненадолго. Мы с ним даже не расписаны, и, оказывается, это проблема. Лежим минут десять в обнимку. Он обещает быть рядом на случай чего. Я киваю, благодарная уже за то, что мне не приходится проходить через это все в одиночку. Но ближе к вечеру оказывается, что это его «буду рядом» следовало понимать буквально.

В первый день Максут выходит вместе с врачами и медсестрами на больничный субботник. Таскает мешки с землей, помогает красить лавки, чинит покосившийся заборчик возле клумб.

Во второй привозит какие-то кусты. В третий — цветы.

— Это чей такой красавец? — умильно прижимает руки к груди санитарка, выглядывая в окно вместе с другими пациентками.

— Мой, — не без гордости отвечаю я.

Эпилог

Просыпаюсь сама. От того, что выспалась. Сонно потягиваюсь. Откидываюсь на подушки и лежу несколько секунд, с улыбкой глядя в потолок.

За окном буйствует весна. Теплая, ранняя. Вовсю заливаются птицы. Из приоткрытого окна тянет тонким ароматом зацветающих абрикосов. На ветках яблонь возле террасы проклевываются первые листья. Солнце ложится на пол длинными золотистыми полосами.

Все идеально, но… Чего-то не хватает. Поворачиваю голову. Половина кровати пустая. Конечно. Максут никогда не умел долго лежать без дела. Да и вряд ли бы я смогла выспаться, если бы кое-кто не занялся нашим сыночком… Стать матерью девочки мне так и не удалось, но такому папочке, как Максут, просто показано воспитывать сына. Так что я не в обиде.

Спускаюсь по лестнице и невольно замираю.

В гостиной на ковре сидит мама Максута и покачивает качельку с Тимуром. Тот не спит и, сосредоточенно пыхтя, слюнявит погремушку.

— Выспалась, родная?

Смущенно киваю. Несмотря на все мои опасения, Ойдин относится ко мне как к родной дочери, которой у нее никогда не было. Зря я боялась осуждения и того, что она меня возненавидит. Эта замечательная женщина приняла меня, не моргнув глазом. Может быть, потому что слишком любила сына, а может, из-за Тимура — ее обожаемого внучка. Или из-за того, что я, в общем-то, ничего плохого не сделала. Сделал ее сын…

Однажды я осторожно спросила Максута:

— Она меня не винит?

Он тогда долго молчал, а потом сказал:

— Мама любит Абаса, Зуль, но она никогда бы не стала закрывать глаза на то, что он сделал. Или как-то его покрывать. А еще она прекрасно понимает, какую важную работу ты делаешь. И очень гордится тем, что у нее такая невестка.

Сказать, что мне было приятно такое неожиданное признание — ничего не сказать.

— Сейчас сварю нам кофе, — улыбаюсь я, подходя к Ойдин и целуя ее в щеку. И именно в этот момент на пороге гостиной показывается Максут, румяный после улицы.

При виде мужа у меня привычно сжимается сердце. Люблю его так, что никого больше не вижу!

Год прошел. Целый год. А я все так же зависаю взглядом на его плечах, руках, темных глазах и пла-а-авлюсь, как смола на солнце.

— Отдыхайте, я все сделаю.

Хочу возразить — он и так столько для меня делает, что я не успеваю записывать должки. Но Максут подходит ко мне вплотную, будто между делом касается ладонью поясницы и быстро, пока Ойдин возится с Тимуром, целует в губы, не давая и слова вставить.

А потом отстраняется, наклоняется к сыну и чмокает уже того в крошечный кулачок.

— Мирон до сих пор спит? — спрашиваю я.

— Нет, я с утра тружусь в поте лица, — доносится от входной двери голос младшего. Мне нравится наблюдать за ними с Максутом. Да, у моих старших детей есть отец, но то, что у них появилась еще и такая ролевая модель, как Максут, не может меня не радовать. Они часто что-то делают во дворе вместе… Мальчишки многому у него учатся. Потому что Максут не избалованный и рукастый. Ну и, конечно, он для них — безусловный авторитет в том, что касается спорта, качалки и здорового образа жизни.

— Вот и славно. Труд превратил обезьяну в человека.

Мирон закатывает глаза. За год мой средний теперь уж сын еще сильнее вытянулся и раздался в плечах. Иногда смотрю на него и не понимаю, когда мой маленький мальчик успел превратиться в почти мужчину.

— Глеб не говорил, когда его ждать? — спрашиваю, усаживаясь за стол.

— Обещал к обеду, — отвечает Максут, колдуя над туркой.

После поступления в университет старший действительно перебрался к Сашке, откуда ему было гораздо удобнее добираться до учебы. Но домом для него все равно была наша дача. Глеб приезжал почти каждые выходные.