Мне. Ее. Нельзя - Ольга Дашкова

я все это умею делать, это было нечто запредельное, но теперь невероятно доступное. Только с этим мужчиной, только ему, никому другому я так не делала и не буду.

Он кончал с утробным хрипом, запрокинув голову, широко расставив ноги. Мускулы живота напряглись, вены на руках вздулись. Я помогала рукой, наблюдая и возбуждаясь вновь, глядя на то, как сперма стекала на мои губы и грудь, как ее смывала вода, а саму меня трясло.

Потом Игнат долго целовал, молча мыл меня, а я его. Это было очень интимно и откровенно. Порки не было, но пару раз все-таки я получила по заднице, когда хотела выйти голая на балкон.

Вновь заказали еду из ресторана, смотрели какой-то фильм на огромном телевизоре, Игнат молчал, а я боялась своими глупыми вопросами нарушить эту тишину и счастье, в котором я была. Я не могу вспомнить, было ли у меня раньше такое состояние, ведь если бы было, то я не должна была его забыть, но я не помню.

Почти к ночи приехал Марат, они долго о чем-то разговаривали в кабинете, мне было велено не выходить из комнаты, но я по традиции не послушалась. Из подслушанного разговора ничего не поняла, было названо много имен, два я уже знала, это были местные мэр и губернатор. А вот «Ванечка» и «Ржавый» слышала впервые.

Мой перенесший сотрясение мозг давно сделал выводы, что Инатов Александр, которого все окружение и даже я называю Игнатом, не кто иной, как негласный хозяин города. Некое лицо, следящее за порядком и не допускающее беспредела.

Беспредел Игнат не любил. Он любил контроль.

– Расскажи, какой ты был маленький?

– Зачем?

– Хочу знать.

– Я не помню.

– Разве? Тебя тоже ударили по голове?

– Если бы! – Он смотрел странно, казалось, что Игнат жалеет о том, что было между нами, стало обидно.

– Что во мне не так?

– О чем ты, Барби? – Игнат ухмыльнулся, делая глоток виски, была уже почти полночь, мы сидели в креслах друг напротив друга, я поверх бокала белого вина смотрела на мужчину и хотела залезть ему в черепную коробку, чтобы проникнуть в мозг.

– Ты жалеешь? Скажи честно.

Не знаю, что за черта моего характера такая – задавать неудобные вопросы в неподходящее время.

Игнат не ответил, лишь убрал бокал и протянул руку, приглашая меня к себе на колени. Может быть, это и был ответ, я не поняла, но все повторилось снова – бесконечные ласки, тогда они были слишком долгими, доходящими до мольбы о большем. Я так и заснула в его объятиях, совершенно опустошенная и счастливая.

А вот утро встретило меня страшным кошмаром, причину которого я понять не могла.

Паук смотрел на меня, я на него и уже запутывалась своими лапками в этой тонкой паутине. Лишь спустя какое-то время увидела шрамы – большие, маленькие, неровные и даже несколько круглых, сморщенных, прямо на пауке. Протянула руку, прикоснулась к ним, я и вчера их чувствовала.

– Не страшно?

Вздрогнула от голоса Игната, но тут же улыбнулась:

– Нет, я себе хочу такого же, скажешь адрес мастера?

– Нет. А сделаешь нечто подобное, уже не отшлепаю, а высеку.

Игнат рывком переворачивается, усаживает меня на себя, заглядывает в глаза, молчит. Мне даже это нравится, но я все равно хочу узнать, о чем он так упорно думает, глядя на меня.

– Обещаешь? – улыбаюсь, ерзаю на нем, после того, что было вчера, между ног саднит, внутри все не так, как обычно, но я провоцирую.

– Это легко.

– А что обещать трудно?

– Не касаться тебя.

– Ой!

Снова рывок, теперь я под мужчиной, он между моих широко раздвинутых ног, возбужденный, большой.

– Тогда обещай, что ты не будешь этого делать. Я хочу, чтобы ты меня касался.

Не отвечает, ведет по виску носом, шумно вдыхает, напрягается, я перестаю дышать, когда Игнат так делает, кажется, что время останавливается. Целует висок, мочку уха, шею, царапает щетиной. Хочу знать, откуда на его теле каждый шрам – и те круглые, но подозреваю, что не скажет.

А еще скольких девушек сюда водил и есть ли у него постоянная? Не знаю, что буду делать с этой информацией, но я уничтожу их всех.

– Пообещай мне что-нибудь еще.

– Что, Барби?

– Не называть меня Барби.

– Нет, этого не могу.

Вскрикиваю, когда Игнат прикусывает сосок.

– Болит?

Я знаю, о чем он.

– Немного, – отвечаю откровенно.

– Значит, на сегодня хватит.

– Что?

Игнат резко отстраняется, поднимается, уходит в ванную, вижу лишь паука на спине и его голый зад.

– Готовь завтрак!

– Я?

– Ты. Или не умеешь? А, Барби?

Он отдает приказы уже из душа, а я, ошеломленная такими переменами, сижу на кровати.

Это вызов?

Ну хорошо, будет тебе завтрак, Александр Александрович.

Глава 24. Покровский

– Все хорошо? Ты какой-то нервный, Тихон.

– Да, нормально все.

– Обманываешь. Или намечается война? Ты скажи сразу, чтобы я знала правду, и не отсылай меня в бункер в лесу или за границу.

– Какой бункер? Ариш, ты о чем?

– О том, где пережидают атомную войну с припасами из консервированных продуктов и бутилированной воды. Потому что у тебя такой вид, словно ты готов ее развязать.

Арина права, от нее ничего невозможно скрыть, я просто недоговариваю, а не вру, но моя жена все понимает и ждет ответа. Крепче сжимаю ее руку, подношу к губам, целую пальцы, но Арина ждет, поглаживая выпирающий живот.

– Как ты себя чувствуешь?

– Тихон. Вопросы задаю сейчас я. И если ты не готов на них ответить, то не жди и от меня хорошего сегодня вечером.

Шофер открыто улыбается, глядя на нас в зеркало заднего вида, паршивец такой, совсем Аринка его распустила – как подружки, хихикают вечно. Надо будет этому Александру напомнить, кто в доме хозяин и чью жену он возит.

– Нормально все.

– Тихон! – Арина наматывает на палец рыжую кудрявую прядь своих волос, надувает губки, а я не могу оторваться от ее вздернутого носика, россыпи веснушек и серо-голубой дымки ее глаз.– Алена не отвечает, второй день телефон выключен.

– Стоит поднимать панику?

– Не знаю, она и раньше так делала, к тому же у нее каникулы, да и вообще она могла потерять телефон, а новый еще не купила или уехала куда, а там связь плохая.

Две недели ее не слышал, Алена не писала сообщения, как обычно это делает по поводу и без: обиделась, наверное, после нашего последнего разговора. Я решил, пусть остынет, и сам не лез.

Вздыхаю, Арина молчит, они с моей дочерью,