Мне. Ее. Нельзя - Ольга Дашкова

– Я Любовь.

Кофе сразу оказался невкусным, во рту стало горчить, есть бутерброд перехотелось. А хотелось устроить скандал, вот прям чтобы разбить посуду. Но я ведь девушка воспитанная, да? Я надеялась на это и сдержала себя.

Женщина протянула руку, чтобы поздороваться, на ее лице вспыхнула белоснежная улыбка, так что глаза слепило. Но, увидев, что мои руки заняты, она смущенно убрала свою пятерню и откинула за спину шикарные длинные волосы. Стало мерзко от ощущения собственной ничтожности и неяркости. Данная дамочка, конечно, не была образчиком красоты и стиля, но я в банном халате точно тянула на племянницу из деревни.

– Любовь, значит?

– Да.

– И как давно у вас любовь, Любовь?

– Что, прости?

– Свадьба когда?

Было глупо задавать такие вопросы на пороге и вообще общаться с ней, но женское любопытство взяло верх.

– Ой, что ты, об этом еще рано говорить. Ты знаешь, твой дядя такой суровый и… Сложно все.

Я знала. И еще я знала, что мой «дядя» – большой умелец врать.

– Извините, мне пора.

И не дожидаясь ответа гостьи, захлопнула перед ее носом и огромными губами дверь – не хочу ее больше видеть, хочу уйти.

Но не успела отнести чашку с остывшим кофе, дожевывая на ходу бутерброд, как в дверь снова позвонили. Остановилась, думая, открывать или нет, вернулась в прихожую и, как полагается, посмотрела в видеомонитор.

Это был охранник с коробками на вытянутых руках.

– Что? – открыла сразу с вопросом.

– Вам просили передать.

– Кто?

– Александр Александрович.

– Что там?

– Не могу знать.

– Хорошо.

Я приняла коробки, на них был логотип английского бутика, в котором мы уже были. Унесла их в спальню, бросила на кровать. Их было три, разные по размеру.

Разглядывала, не решаясь открыть, я вроде как была уже настроена на скандал после прихода Любови, ну, не совсем, конечно, скандал, но крови попить хотелось. А это явно были вещи, скорее всего, платье и туфли, а в самой маленькой коробке нижнее белье.

Но пальцы так и чесались, а в груди зарождалось чувство чего-то невероятного и красивого. Я чувствовала себя принцессой. Открыла самую большую коробку, разорвала упаковочный пергамент, коснулась нежного пепельно-розового шелка, а по коже побежали мурашки.

Аккуратно взяла его, подняла. Длинное, струящееся по фигуре, практически невесомое, очень красивое, а это говорит о том, что у Игната есть вкус… или есть вкус у того, кто его подбирал. В другой коробке были классические лодочки на шпильке бежевого цвета, а в упаковке меньше – телесное нижнее белье.

И куда я в этом всем?

На бал?

Золушка из меня не получится, я и так уже потеряла память, а не туфельку.

Глава 27

– И что теперь прикажешь делать? Что?

– Не суетись, все идет как надо, все под контролем.

– Под каким, я тебя спрашиваю в который раз, мать его, контролем? Под каким?

Виктор Петрович нервно расхаживал по гостиной, эмоционально махал руками, периодически доставал из кармана брюк носовой платок и вытирал им пот с лысины. Губернатор нервничал, да его так не трясло со времен выдвижения на этот ответственный и значимый пост.

А все его племянничек, Никита, будь он неладен, как черт появился в жизни и предложил план по захвату власти в городе и области. Мол, все будет в шоколаде, даже в мармеладе с карамельной крошкой и трюфельной посыпкой. Но пока выходит так, что только жопа горит и вот-вот будет в говне, а не в трюфелях.

– Держи, присядь лучше, от тебя в глазах рябит, и выпей, успокойся.

Мужчина, до этого вальяжно сидевший в кресле, закинув ногу на ногу, встал, у стеклянного столика налил из графина янтарную жидкость в бокал, поднес Виктору Петровичу и увел его в сторону дивана.

– Не хочу я. Сердце у меня, капли надо.

– Это лучше капель, а потом можно поехать к девочкам или вызвать к нам. Они тебя расслабят, массаж сделают.

– Совсем сдурел? Я в доме шлюх не потерплю.

– Хорошо, мы их не будем терпеть, только не нервничай.

– Что ты задумал, Никита? – Губернатор сделал глоток коньяка, алкоголь приятно обжег губы и гортань, внимательно посмотрел в лицо своего племянника.

Для него Никита был всегда странным, единственный сын старшей сестры, которая отдала богу душу еще пятнадцать лет назад, после чего ее сын уехал за границу, и его не было видно. Чем он там занимался, Машков не знал, да и знать не хотел.

Но он периодически давал о себе знать, в основном просил денег, намекая на то, что дядя обобрал его мать, что оставил его без гроша. Приходилось помогать, но Машков не бедствовал.

И вот после почти пятилетнего перерыва в общении Никита заявляется снова, и не просто, а с планом, как они могут заполучить кучу денег и, что немаловажно, иметь безграничную власть в регионе.

Если говорить по-честному, Виктору Петровичу до тошноты надоело пресмыкаться и прислуживать Игнатову. Вроде как здесь не губернатор главный, а какой-то человек без чина и титула, которого все слушаются и трепещут при одном упоминании его имени.

Хотя Машков знал, что за Игнатовым стоят более сильные структуры, но ведь необязательно нужен посредник. Нет, Виктору Петровичу он точно был не нужен. Но идти войной против Игната было опасно для собственного здоровья.

Когда появился Никита и начал методично окучивать губернатора, рассказывая все перспективы будущего, Машкову это понравилось. Он вроде бы как был не при делах, но потом власть будет только в его руках, а Никита пусть взамен того, что не станет Игнатова, делает что хочет.

Но выходило, что план пошел не по намеченной линии. И это Виктора Петровича напрягало до такой степени, что снова начало шалить сердце.

– Все под контролем.

– Не повторяй больше это слово, я его слышать не могу. Я утром был у Игната, он настроен недружелюбно, он никак не расположен был к разговору, а это значит, он что-то подозревает. Кутузова прижал прямо в клубе во время, когда его… Да неважно, сына его прессуют.

– Ваня – придурок, если его найдут в канаве с передозом, никто не удивится, да и дружка его, который толкает ему дурь, тот тоже слишком болтливый, как и Ванечка. А теперь они друг на друга будут валить.

Никита прошелся по гостиной, несколько секунд посмотрел на горящие поленья в камине, за окном было уже темно, хотелось расслабиться, а вот дядя все гундел, как малыш без соски.

Да, его план