Вечная погибель - Тигест Гирма

А еще его преследовал страх – знакомый, сбивающий с ног, – что Самсон раскроет тайну и вырвет ему сердце.

Он полезнее снаружи. Сильнее.

Когда он засыпал, его всегда посещал один и тот же сон. Он начинался с леса, умирающей девушки и зараженной черной земли.

Сегодня все было иначе.

Ему снилась Кидан. Гибкость ее кожи, то, как ее изгибы идеально ложились в ладони, пока в него лился ее голос. Сузеньос представлял, как выходит из своих комнат и следует за ее пьянящим ароматом. Он легко находил его среди коридоров и поворотов: сломанный дуб и нотка раздавленной розы. Пьянящее создание, посланное пытать его. Она спала в углу библиотеки, уткнув в книги нежное лицо, и тоже избегала дома. Он не чувствовал пола, скользя к ней. Его уже отросшие когти раздвигали ее косы.

В нем извивался голод.

Бесконечный.

18

Кидан

Кидан Адане сидела в тесной, сырой камере.

В воздухе витал запах гнили, густой, как ядовитый туман. Она сдерживала дыхание, чтобы не вдохнуть. Желудок сжимался от голода, рот и язык потрескались и пересохли, как соляные шахты. Она умирала от голода.

Голод всегда был неприятным, но никогда – мучительным. Она чувствовала, как тело пожирает себя, используя последние запасы жира, поглощая мышцы и ткани.

Еда. Мне нужна еда.

Но даже еда не могла утолить сводящее с ума желание. Она хотела чего-то красного и жидкого – чтобы оно скользнуло по саднящему горлу и утолило жажду.

Кровь. Да, кровь.

На этом слове к ней вернулся осколок сознания. Она спала.

Она протянула руки в кромешной тьме, и с коричневых ладоней свисала цепь из фаланг пальцев.

Джи Кей… Она снова видела его во сне. В четвертый раз с момента его смерти. Она так и не увидела его лица – только руки и цепь из фаланг.

Звяк, стук.

Воспоминание об их утренних прогулках растворило склеп.

Земля была безлюдна, и туман еще целовал аккуратно подстриженную траву. Кидан всегда бросало в дрожь от абсолютной пустоты утра, без суетливых студентов, аромата кофе и сладкой выпечки в воздухе. Она ненавидела тишину одиночества. Стук цепи Джи Кея сопровождал их, наигрывая жутковатую мелодию, когда они пошли по заросшей тропинке за кампусом и он показал ей монастырь в горах. Как мот зебейя, Джи Кей наслаждался нарастающей тишиной, но Кидан всегда беспокойно суетилась, задавая ему вопросы, чтобы удушающие мысли не сожрали ее целиком.

– Так как, по-твоему, звали Последнего Мудреца?

Глаза Джи Кея загорались всякий раз, когда он делился верой, а Кидан расспрашивала его о Последнем Мудреце и Демасусе, Клыкастом Льве, и о том, как они сотворили дранактию.

Ветер путался в его цепях, черный воротник водолазки скрывал часть подбородка.

– Никто, кроме Демасуса, не знает. В этом и прелесть. Старейшины учат, что имена сами по себе – крепкие узы, нерушимые, как любой закон. Последний Мудрец тоже дал Демасусу новое имя. В конце концов, они научились понимать друг друга без слов.

Она бросила на него красноречивый взгляд.

– Ты ведь не веришь во все это на самом деле, правда?

– Конечно, верю.

– Юсеф назвал тебя Гиоргисом. – Она улыбнулась. – Полагаю, ты с ним как-то связан.

Джи Кей нервно рассмеялся.

– Не желай мне такого.

Она подняла взгляд к ясному небу и улыбнулась.

– Лично я не думаю, что ты Гиоргис. Я читала о мифическом персонаже, который навещает сирот и оставляет им кусочек своего пера, чтобы они могли поговорить с ним в любое время. Ты напоминаешь мне его.

Джи Кей нежно улыбнулся.

– Как его звали?

– Касайн.

Кидан распахнула глаза, сердце бешено колотилось о ребра. Она не сразу пришла в себя от голоса Джи Кея в ушах, такого яркого и близкого.

Она уснула, читая его дневник. И никак не могла выбросить из головы одну страницу. С ее символами – треугольником, квадратом и кругом, в петле бесконечности. Иногда они образовывали другие сложные узоры.

Это могло быть совпадением. Но что-то подсказывало ей: тут нечто большее.

Объяснение их странной связи.

Кидан.

У нее в голове раздался страдающий голос. Кидан напряглась, зажмурила глаза, а затем их снова открыла. Похоже на голос Джи Кея, только страдающего. Волосы встали дыбом.

– Это дом, – произнесла она вслух дрожащим голосом.

Но дом манипулировал видениями, играл с внешним миром. А это ощущалось в ее душе – необъяснимый зов.

Прикусив до боли губу, она крикнула:

– Джи Кей?

Ничего. Абсолютно ничего. Кидан тихо рассмеялась и попыталась снова заснуть. Раздался едва заметный шорох. Фаланги пальцев. Или скрип старого дома.

«Боже, не дай мне сойти с ума».

Но какая-то ее часть шептала: уже слишком поздно.

19

Кидан

Тюрьма Драстфорт была самым нелюбимым местом Кидан. Кирпичные крепостные стены, постоянные обыски и пристальное внимание вызывали мурашки. К тому же в воздухе витал запах бетона и перегара – как в тюремной камере, где она дожидалась суда, пока декан Фэрис не внесла за нее залог.

Кидан и Слен топтались возле стены, стараясь не мешать Юсефу общаться с отцом. Тишина затянулась, и Кидан заерзала, теребя воротник свитера. Юсеф никогда не молчал. Его природа – трещать и издавать звуки, похожие на хруст жареных семечек. Прекрасный оттенок его карих глаз затуманился – почти как в тот вечер, когда Слен тащила его через дом Адане, перепачканного кровью.

В тот вечер, когда он убил.

Как только они прошли проверки, взгляд Омара Умила упал на раненую руку Юсефа. На то, как он ее держит. Потом поднялся выше, остановившись на новом серебряном пине с изображением дома, которую носили все выпускники. Кидан еще не привыкла к своему – к светлой и темной горам, подмигивающим с рукава.

– Кто? – спросил Омар хриплым, непривычным голосом.

Юсеф вздрогнул, услышав этот звук, потом проследил за взглядом отца и коснулся серебряного значка на груди.

– Руфиал Мэкэри, – тихо сказал он.

Омар напряженно обвел взглядом их серебряные значки – не мигая, словно лев на ночной охоте. Слен посмотрела на Кидан, которая едва дышала. Наконец, Омар… улыбнулся.

– Мой мальчик.

Юсеф недоверчиво вскинул голову. Кидан тоже выдохнула.

Юсефу по-прежнему требовалось непривычно много времени, чтобы подобрать слова.

– Ты… ты не сердишься?

Этот вопрос охватывал все.

– Паразиты Мэкэри преследовали нас десятилетиями. Пытались уничтожить и присвоить наш дом. Заточили меня. Ты уничтожил одного из них. Злиться? Я горжусь тобой.

Кидан не видела лица Юсефа, но он вытер рукавом глаза. От эмоций в его словах что-то сжалось в груди.

– Прости, что бросил тебя здесь, – сказал он. – Я все исправлю. «Тринадцатые»