Измена. 40 лет – ума нет - Анна Гром

Всё это я вывалила Сергею. Накипело так, что я бы взорвалась, если б не поделилась. Но это далось мне непросто. Обычно я делилась своими эмоциями с Галкой или Машкой, потому что ни один из моих мужчин категорически не понимал и не принимал моих чувств и «бабских» разговоров. А Сергей воспринял мои эмоции стоически, внимательно выслушал и проникся, не называя это «ерундой».

– Надо с ней поговорить просто. Такие люди, как твоя свекровь, обычно трусливы, особенно, если их шалости выходят за пределы закона. Если у неё, конечно, всё нормально с головой.

– Вот в этом я не уверена, – она порой такие вещи делала и говорила, что волосы на голове шевелились. Разве в здравом уме делают такое?

– Ну, к большому сожалению, наше законодательство не допускает принудительного освидетельствования и, тем более, лечения сумасшедших. Это долгий процесс, через суд. Не думаю, что это то, что тебе сейчас нужно. Разговора с участковым пока будет вполне достаточно, – резонно рассудил Сергей.

Он как-то незаметно влился в мою жизнь и стал свидетелем и помощником во многих её перипетиях. Однако, я вспыхнула, когда Аня написала мне, что клининг оттёр нам окна и что умопомрачительные в моём положении тридцать четыре тысячи рублей мне платить не нужно. Оказывается, когда я в полубреду сидела на рецепции, Сергей договорился с Аней, что счёт оплатит сам. Все за моей спиной сговорились! А платить за меня и выставлять меня потом должницей я не позволю!

– Сергей, спасибо, что оплатил счёт за клининг, но надо было сначала меня спросить, – сказала я грубее, чем хотела.

– А что не так? Я хотел помочь.

– Это очень дорогостоящая помощь. Я не готова её принять. Я не привыкла… Тебе на этот номер перевести? Какой банк?

Я уже почти открыла приложение банка, когда Сергей осторожно и нежно взял меня за руку, в которой я держала телефон, и опустил её. Но пальцы не разжал. Я чувствовала, как под его прикосновением разгоралась кожа, или ко мне снова возвращалась температура.

– Надя, я человек понятливый, и мы с тобой не семнадцатилетние, чтобы не знать что хотим от жизни. Если я тебе совсем не гожусь, то доставлять тебе хлопот не стану. Полечишься неделю у меня, и я тебя отвезу домой. И беспокоить не буду, и раздражать тоже, – я хотела было вставить слово, но Сергей меня опередил. – Я всё понимаю, Надь, правда.

Он улыбнулся своей мягкой, тёплой, обезоруживающей улыбкой, привлёк мою руку с телефоном к губам и поцеловал мои пальцы. Я чуть телефон не выронила. И все слова, вертевшиеся у меня на языке и жалящие, словно рой пчёл, куда-то пропали. Воинствующая за свою независимость Надежда, обескураженно застыв, хлопала глазами и покрывалась багровыми пятнами стыда и неловкости. Потому что Серёжа открыто заявил, что имеет на меня виды, как на женщину. Прямым текстом. И за то, что я по привычке встала в защитную позу, отвергая любые попытки хоть как-то мне помочь. А может, я так всегда и делала? Кто, если не я – мой дурацкий девиз по жизни. Так я и разбаловала Меньщикова. Вот он и сложил лапки и ножки свесил на моей шее.

Его взгляд, тёплый и проницательный, скользнул по моему лицу, задержался на покрасневших щеках, и я почувствовала, как моё сердце, до этого сжатое в тугой комок, вдруг сделало странный, болезненный кульбит. Впервые за долгое время кто-то смотрел на меня не как на проблему, не как на ресурс, а как на… женщину. Это было настолько непривычно, что я растерялась окончательно.

«Кто, если не я?» – этот девиз, выбитый на скрижалях моей души, был моим щитом и моим проклятием. Он заставлял меня тащить на себе непосильную ношу, отказываться от помощи, даже когда я задыхалась под её тяжестью. Я всегда гордилась своей самостоятельностью, своей способностью выживать в любых условиях, но сейчас, глядя на Сергея, который так спокойно и уверенно предлагал мне свою поддержку, я вдруг увидела изнанку этой гордости. Это была не сила, а скорее, хроническая недоверчивость, боязнь быть уязвимой, страх, что любая протянутая рука рано или поздно потребует слишком многого взамен.

Сергей не отпускал мою руку. Он просто смотрел, терпеливо, без осуждения, позволяя мне барахтаться в собственных мыслях. Наконец, он медленно разжал пальцы, но не отстранился. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне, словно он пытался прочесть в моих глазах ответ, который я сама ещё не знала.

– Не нужно ничего переводить, Надя, – его голос был мягким, но твёрдым, без тени обиды или раздражения. – Это не долг. Это… просто помощь. Дружеская. Или не совсем дружеская, как тебе будет угодно. Я не жду ничего взамен. Правда.

Я отвернулась, чувствуя, как горят уши. Он говорил так, словно понимал мою внутреннюю борьбу лучше меня самой. И это злило, потому что рушило мою привычную картину мира, где я была единственной, кто контролирует ситуацию. Но одновременно с этим, его слова приносили странное облегчение. Может быть, впервые в жизни я могла просто… принять? Без задних мыслей, без страха подвоха?

Мы продолжили идти молча, но теперь это молчание было другим. Оно не было странным или неловким, оно было наполнено невысказанными словами, намёками, вопросами и ответами, которые витали в воздухе между нами. Я чувствовала его присутствие рядом, его спокойную силу, и это было одновременно пугающе и утешительно.

Мои мысли метались, пытаясь уложить всё произошедшее в привычные рамки, но они никак не хотели туда помещаться. В голове крутилась Машкина фраза про Ольгу Михайловну и полицию, но даже она казалась теперь какой-то далёкой, второстепенной на фоне происходящего между нами. Я взглянула на него исподлобья. Он шёл, чуть склонив голову, и на его лице играла лёгкая улыбка. Он что, наслаждался моей растерянностью? Или просто был доволен собой? Мой внутренний циник тут же поднял голову, но тут же получил подзатыльник от чего-то нового, что только- только просыпалось во мне. Это что-то шептало, что не все мужчины такие, как Меньщиков. Что не все ищут выгоду. Что некоторые мужчины просто… мужчины.

Неделя у него дома. Это звучало как передышка, как возможность собрать себя по кусочкам, прежде чем снова бросаться в бой с ветряными мельницами. Идея того, что я могу позволить себе быть слабой, хотя бы на короткое время, казалась