Внезапно женаты: сделаем это по-взрослому - Ната Хари

— Ммм, да вы, батенька, оказывается, не Консерватор, а Коллектор моего душевного спокойствия? Я продала тебе долги всех, кто меня чем-то когда-то обидел?

— Причём методы мои нестандартны и креативны. Иди ко мне, — стаскиваю Моречко с дивана напротив и укладываю на себя. Сопротивляется.

— Миш, я костюм тебе измажу этим фейстюном, дай хоть умыться.

— Неужели я не всю твою помаду съел сегодня?

— Нет, ещё пара килограмм различных консилеров всё ещё на лице. Проснёмся утром — испугаешься, с какой кикиморой ночь провёл, — хихикает. — Или тебе не в первой?

— О таком гусары молчат, жёнушка, — эээ нет, родная, не поведусь! — Что было в холостяцком прошлом, там и осталось. Сейчас я очень хочу остановить машину, выгнать водителя погулять и консумировать брак с самой удивительной женщиной в мире.

— Всё, запишу тебя в телефоне как «МОЙ Консуматор»!

— Если пустишь меня проверить, что у тебя сегодня под юбкой, можешь записывать как хочешь. Я до дома не доживу. Я старенький, у меня кровь сейчас вся скопилась в одном месте, — кладу её руку себе на ширинку, чтобы тоже осознала, через что мне приходилось проходить весь день, с момента, как увидел её в белом.

Даже в полумраке машины видно, как синие морские глаза темнеют. Перегородка между нами и водителем благоразумно поднята заранее. Можно и пошалить, да?

— Терпи, родной. Это не платье, а пояс верности: оно такое узкое и плотное, что только целиком снимать и потом нести меня в квартиру голой на глазах водителя и консьержа.

— Жестокая женщина! Ладно, тогда я требую трофей! — запускаю руку в разрез платья, пробираюсь между бёдер (ммм, чулочки! Кайф!), отодвигаю перешеек тонкого белья и ныряю двумя пальцами в уже влажную, трепетную грубину. Море ахает и закатывает глаза. Немного поиграв и раззадорив свою девочку, тяну резинку на себя, освобождая из-под юбки. Выбрасываю из нагрудного кармана слегка помятую бутоньерку и устраиваю там вместо платочка её кружевные трусики. — Ммм, как же классно ты краснеешь…

Целую глубоко, жадно. Пульс разгоняется так, что кажется, весь воздух в салоне машины вибрирует в ритме моего сердца.

Я женат.

Женат.

Эта женщина моя, перед Богом, законом и людьми. Вся моя. Телом и душой. А я — её. Рука, сердце, член и все остальные мои органы. И время, и банковский счёт, и дом мой теперь её. И это самое, наверное, безобразно счастливое чувство, которое я испытывал к женщине за всю свою жизнь.

Потому что со времён моего «недолёта» до Олимпийской сборной в махровом году, я не позволял себе ничего, что может быть хоть немного безумным. Держал всё в рамках и под контролем. Сжимал зубы, терпел, переключался, призывал весь свой здравый смысл на помощь. Писал чёртовы тетрадки. А сейчас — сорвался с цепи, плюнул и полетел без страховки. И как будто бы только сегодня всё обрело смысл: ради чего эта работа до кровавых мушек в глазах, достижения, тачки, недвижимость, если нет той, к чьим ногам можно всё это бросить, и лежать рядом сытым котом?

И это самое охренительное чувство, в которое я когда-либо нырял. Быть вместе с любимой. В горе и в радости. Её пузырьки и баночки в моей ванной. Её вещи в моем шкафу. Её запах на моей подушке. Её ладонь на моей груди. Её стоны ночью. Её трусики у меня в кармане. Маша. Маша. Моё Море.

Целую, выбираясь из машины. Целую, придавив к стене в холле. Целую в лифте. В прихожей.

Как только дверь за нами захлопывается, начинаем раздевать друг друга, срывая одежду. Пуговицы от рубашки и запонки летят в разные стороны и стучат по полу. «Пояс верности» — жёсткое от вышивки свадебное платье — падает к ногам. Звякает пряжка ремня. Разгорячённая, извивающаяся Маша обнимает меня ногами, скользя по стволу. Падаем на кровать. Хохочет, как девочка, и дует мне на макушку, которой я приложился об изголовье, гладит, зацеловывает.

— Не останавливайся, — хриплю.

И мы не останавливаемся. Да, хочется медлить и смаковать, но мы ещё успеем. Вся ночь впереди. Мы только начали.

30. Маша

— Маш.

— Ммм? — мычу лениво, растекаясь по кровати. В честь свадьбы Иваныч расщедрился на отгулы для меня, поэтому третий день мы с Мишей, законсервировавшись в его холостяцкой берлоге для побегов, предаёмся разврату. Кино, доставка еды, никакой женской одежды, кроме той, что была на мне при побеге со свадьбы: абсолютный медовый месяц, только очень короткий. Сюда уже выехала доставка трусов и джинсов для меня, но пока я нахально рассекаю по квартире с голой попой, торчащей из-под мужниной футболки.

— Нам нужно серьёзно поговорить. Ты достаточно добрая, счастливая и залюбленная для неприятных разговоров и проявления вселенской мудрости?

Выражение лица у Миши сейчас испуганно-обреченное. Он трёт то затылок, то заросшее щетиной лицо, и планирует признаться мне в каком-то косяке, это к бабке не ходи.

— Я ещё не готова дать тебе развод, Соколовский. Не натрахалась.

— Я очень надеюсь, что после того, что я тебе сейчас расскажу, ты своё мнение не поменяешь.

— Твою едрёна душу мать, Миша. Специально пугаешь?

— Наверное. Вот такой вот я тютя и старый романтик. Хочу выйти из этой квартиры в нашу счастливую семейную жизнь без секретов от жены. Решаюсь оголиться перед тобой не только телесно, но и душевно. Страшно — капец.

— Не живётся нам в кайф, да? — утыкаюсь лицом в подушку. — Будешь стёклами внутрь бить розовые очки, через которые я на тебя смотрю? Не можешь больше любоваться на мой беззаботный оскал?

— Море, твоя удивительная улыбка делает меня самым цельным человеком на свете. Но я не такой уж и слепой дундук, и я вижу твои «уходы в себя». И появляются они тогда, когда я ляпаю что-то про наше неизбежное расставание.

— А ты можешь просто не ляпать?

Молчит задумчиво. По глазам вижу, что ответ — «нет». Не может. Ну зачем, Мишенька, ну почему сейчас? Я тебе ещё даже не все возможности своей растяжки показала. Зря я, что ли, столько лет йогу практикую? Аррр. Ладно, Море. Собралась. Ты сильная женщина. Даже если сейчас тебе озвучат смертельный диагноз, из-за которого счастливое будущее за пазухой у Консерватора будет ярким, но недолгим, ты выдержишь. И что бы ни случилось, ты останешься ему другом. Потому что столько концентрированной заботы и нежности ты не получала в жизни ещё никогда. Совсем никогда.