Внезапно женаты: сделаем это по-взрослому - Ната Хари

— Мне надо выпить или насухую будешь признаваться?

— Пожалуй, да. Момент.

Он вскакивает, открывает ледяную, с вечера убранную в холодильник бутылку белого, приносит запотевший бокал. Садится напротив. Берет меня за правую руку, и начинает задумчиво играть с кольцами. Залпом выпиваю половину бокала, растягивая последние, возможно, секунды беззаботной жизни.

— Маш.

— Ммм?

— Я эмофилик.

— Из диагнозов на «Э» я знаю эпилепсию, эндометриоз, эрозию шейки матки и эректильную дисфункцию. А, еще эмфизема лёгких.

— Это не совсем диагноз.

— Тогда пояснительную бригаду, силь ву пле, — проглатываю остатки вина. — И, пожалуй, второй бокал.

— Я — сорокасемилетний полудурок, который влюбляется во всё, что движется.

— Опа. То есть мне надо просто двигаться поактивнее, и всё будет зашибись?

— Маш, вот ты сейчас вообще не облегчаешь мне задачу. Я вообще-то тут душу обнажаю.

— Да видела я твою душу, Консерва. Прям вот наизнанку видела. И сердце твоё огромное чувствую и знаю. Думаешь, я такая дурочка, не догадываюсь, что не бывает людей без прошлого? Ну была у тебя, допустим, пара сотен баб. Но ты ж на них даже не женился, даже на прекрасной Витто-о-ории, матери твоего обожаемого, на минуточку, сына. Понимаю, если бы не чертовское везение, и я бы с тобой до алтаря не дошла. Но так уж вышло. Я принимаю и не жалуюсь. Ты влюбился, я влюбилась. Такое вот приключение. Разорять я тебя не планирую, хоть все и считают меня меркантильной сукой. ЗППП тоже не подарю. Не переживай. Для тебя всё пройдёт без последствий.

— Как бы тебе объяснить масштабы побоища, Моречко… — растерянный такой, я прям не могу. Обнять бы его, мишку двухметрового, прижать к сисечке, утешить…

И параллельно с желанием затискать, я, кажется, ещё и злюсь. Реально, вместо нашего трёхдневного медового месяца нам очень надо обсудить его предыдущих баб?! Прям вот такая жизненная необходимость?! Серьезно?!

Тшшш, Море. Вселенская мудрость. Дышим. Пьём винишко.

— Ну как-как. Так же, как и всегда. По-взрослому и в лоб, родной.

Миша открывает шкаф, вытаскивает с верхней полки объемистую такую коробищу. В ней — то, что обычно называется «детские сокровища». Несколько кубков и медалей. Черный флакон духов «Сальвадор Дали» в форме носа и губ. Видела такие в детстве у директора моей школы. Абы кто в нашем захолустье себе позволить такие не мог.

— Мамины? — нюхаю крышечку. Запах тяжёлый, с пряностями, очень несовременный. Наверное, нет смысла представлять, какой характер был у владелицы: в то время харчами не перебирали, один факт наличия «французских духов» на полочке уже был сродни наличию шубы, жигулей и видеомагнитофона.

Кивает. Пробегает своим длинным пальцем по корешкам плотной стопки тетрадей.

— Вот первая. Вот последняя. Между ними — то, чего я очень стыжусь, Маш. Если хочешь, можешь прочесть хоть все. И сразу говорю, я не хочу, чтобы ты там появилась. Нужно было бы вписать, но с тобой я решил слететь с катушек. Ты для меня — осознанное решение шагнуть в грёбаную бездну. Сейчас — чувство полёта. Кайф, непередаваемый. Но это может закончиться чёрт-те чем. И мне очень страшно.

Открываю наугад тетрадь из серединки. Имена. Даты. Анкетные данные. Кое-где даже фотографии. Блондинки, брюнетки. Рыжие. Совсем девчонки. Взрослые женщины. Пышечки и те, про кого говорят «доска-два-соска». И… клятвы вечной любви, написанные беглым, уверенным почерком Соколовского.

Холодное вино немного глушит булькающую во мне ярость. Господи, я же реально ждала услышать что-то страшное, вроде неоперабельной аневризмы в голове. А тут, пардон, пиздострадания подростковые. Ей-богу, первые сорок лет жизни мальчика — самые трудные.

31. Миша

— Миш, честное слово, я уже отвлеклась от изучения твоих тайн и думала о нас. О самой пошлой версии нас, если честно, — и тут Море использует запрещённый Женевской конвенцией приём, отводя в сторону одно из своих роскошных круглых колен, и напоминает об отсутствии в этом доме женского белья. Во всяком случае, не порванного моими зубами.

Стою, держу в руках ведёрко с дынным мороженым и чувствую слабость в коленях серьёзное такое напряжение под ширинкой. Хочется по стене сползти. Но показать себя ещё большим размазнёй, чем я в дневниках, уже совсем нельзя. Мужик я, или где?

— По крайней мере, ты ещё здесь, и мне в голову не летит кубок за первое место на юношеских соревнованиях девяносто шестого года. Это хороший знак. Прочитала?

— Не всё, но достаточно. И у меня, конечно, есть к тебе пара вопросов.

Достаю ложки, сажусь на кровать, втиснув Моречко себе под бочок. Как-то так спокойнее. В том числе и в паху. Ну, давай свои вопросы, девочка.

— Первое. Все эти женщины… Хоть один раз твои чувства… были взаимными? Или ты самоустранялся до того, как у объекта воздыхания появлялась возможность узнать тебя поближе и влюбиться в ответ?

Офигеваю. Хочется честно ответить «нет», потому что это факт: ответных эмоций я не испытывал никогда. Но… давал ли я шанс? Во всех сопливых статьях, которые я прочитал, окучивая Машу, упоминалось, что время и довольно близкое знакомство — необходимый фактор для пресловутого «построения отношений». А я, зная свою манеру нырнуть в омут с головой, к этому этапу даже не переходил, понимая его очевидную опасность. Ухаживаний я себе не позволял со времён той самой ночёвки под окнами зимой, после которой загремел в больничку. Как-то вот так закрепилось.

— Наверное, нет. Относительно долгое время мы общались с Викой, но только потому, что она забеременела в нашу первую же ночь и, узнав об этом, нашла меня. Мы поговорили, поняли, что оба не против стать родителями, и раз уж так вышло, хотим попробовать. Обсудили условия. Но она сразу сказала, что хоть я и, цитирую, «генетически идеальный вариант», химии у неё ко мне не случилось. Так что ни за свадьбу, ни за совместную жизнь я бороться не стал. Только определились с опекой и содержанием. А потом и самого отпустило. Остальные… Да, я признаю. Идиотизм — среди типажа женщин на одну ночь ждать случайной взаимной любви буквально с первого взгляда. Но тогда почему-то так не казалось.

— Ты знаешь, я думаю, это нормально. Ты мерил людей по себе. Ты вообще осознаешь, какой ты уникальный, Миш?

— Уникальный долбо… ящер?

— Уникальный человек. Я не знаю никого, кто с первого взгляда видит в женщинах всё самое лучшее, что в них есть. Настолько, чтобы очароваться и втрескаться по уши. Муж Фриды Кало… как его… Диего Ривера, вот! — он был страшным