Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

— Я хотела, чтобы вы привыкли к ней и могли посмотреть на события со стороны обоих друзей.

Наэш и Иррес сочувствовали рассорившимся друзьям с детской горячностью. Мама никогда не скрывала, что эта история действительно когда-то произошла в прошлом.

— Вы даже знаете этих героев.

Наэш первым догадался, что друг-бог — это Господин Истаридан. Его порой посещали видения. Чаще всего жуткие, очень похожие на кошмары. Но иногда просто странные или настораживающе похожие на реальность.

— Каждая душа после смерти проходит через мир мёртвых, где очищается, — мама как-то сидела с ним после очередного кошмара и, утешая, пыталась объяснить то, что с ним происходит. — Очищение смывает с неё всю прожитую жизнь, и в новое рождение она приходит без памяти о прошлом. Твоя душа не прошла через мир мёртвых. Возможно, поэтому тебя иногда тревожат воспоминания о прошлом. Не бойся их. Всё это уже прошло и не вернётся.

Он же первым заподозрил, что мама не просто так постоянно повторяет эту историю, рассказывая её со стороны разных лиц.

— А мы тоже когда-то уже жили? — как-то спросил Иррес.

— Да, — коротко ответила мама и поселила в душе впечатлительного Наэша тревогу.

Им было шестнадцать, когда она призналась, кто второй главный герой той истории.

— Я хотела, чтобы вы услышали её, пока ваша память спит, — призналась она. — Пока спит память о тех чувствах, страданиях, что вам пришлось пережить, случившееся легче принять.

Иррес тогда был сердит и не хотел верить, что второй друг-идиот — это он. Если бы кто-то попытался его переубедить, возможно, он утвердился бы в своём упорстве. Но никто не пытался. Не хочешь — не верь. И он постепенно принял это, хоть и отнёсся несколько легкомысленно, как к истории о совершенно постороннем оборотне. Да и сложно принять эту историю как о самом себе, когда ты ничего не помнишь.

Наверное, оно и к лучшему.

К тому моменту, когда память действительно вернётся и они станут немного другими, Иррес уже смирится и ему будет легче пережить вернувшееся прошлое.

По крайней мере он уже пытается использовать произошедшее в свою пользу.

— Ну и папа заступится, — не очень уверенно протянул Иррес. — Неужто он бросит своих птенцов на растерзание?

— Это же мама, — напомнил Наэш. — Беременная мама. Отец сам нас убьёт.

— Хотел бы прибить, не стал бы там, на ступенях храма, её останавливать! — не согласился Иррес. — Может…

— Что за «может»? — тут же насторожился Зиш. — Опять что-то задумываете? Я сейчас одного расклюю, а второго покусаю. И сделаю это одновременно! Папа, а когда брат успокоился и стал менее проблемным, а? — спросил он отца.

— Когда женился, — с насмешкой отозвался Иерхарид.

— Только вот как он женился! Точнее, на ком… — вскинулась было госпожа Таэрзея, но в этот момент распахнулась дверь и внутрь шагнула недовольная хайнеси Лиркаа.

Разговоры тут же смолкли.

Вслед за Лиркой зашёл и улыбающийся Риш. Он успел услышать последние слова тётки и теперь с особым удовольствие смотрел на её плотно сжатые губы. Госпожа Таэрзея, несмотря на всё своё неприязненное отношение к нынешней хайнеси, редко осмеливалась вступать с ней в схватку напрямую.

Особенно, когда Лирка была зла. Потому что злая хайнеси была резка и скора на решения. О которых потом не сожалела.

— Отмолил я вас, поганцы, — весело сказал Риш сыновьям.

— Папа, — Иррес растроганно заморгал.

Наэш не спешил расслабляться. Вряд ли мама согласилась оставить их без наказания.

— Но в Хоётор вы не поедете.

— Ура! — коротко порадовался Ханён и похлопал облегчённо вздохнувшего Зиша по плечу.

Иррес поскучнел, но возмущаться не стал. Это было ожидаемо, хоть и очень печально.

— Мы посоветовались, — Риш приобнял жену, — и решили, что лучшим наказанием будет что-то скучное.

— Храм нуждается в обновлении, — мама мрачно посмотрела на них. — Поможете с ремонтом.

Иррес застонал, Наэш лишь тоскливо вздохнул.

— Но! — в глазах матери заплескалась опасная зелень. — Хоть одно происшествие, и ремонтом только этого храма вы не отделаетесь. Посмотрим, — она прищурилась, — перекрасите ли вы к концу года все храмы в городе.

— Но, если храмы закончатся, у нас ещё есть много государственных учреждений, — жизнерадостно напомнил отец.

Иррес, в голове которого тут же возникла сотня идей, как ускорить процесс, обеспокоенно нахмурился, а Наэш очень выразительно на него посмотрел.

— Мама, ну я же в прошлом не строителем был, — пробовал было поканючить Иррес. — И Наэш тоже.

— Ну, милый мой, — за Лирку ответил Риш. — Даже боги не знают, что нас ждёт в будущем. Может, в этой жизни ты захочешь стать строителем, — и уже строже: — Отбывать наказание начнёте завтра. И не надейтесь, что Господин Истаридан даст вам поблажку. Сам проверять буду.

Братья приободрились.

Было бы хуже, проверяй их мама. Досталось бы и им, и покрывавшему их богу.

* * *

Столица вокруг гудела как водоворот. Ей-ей, как всамделишный водоворот! Шум, тесно, не развернуться и не выбраться. По-медвежьи огромный Тымыр прижимал локти к бокам и, почти оглушённый малознакомым южносалейским говором, топал за своим низкорослым, но кряжистым родичем.

— Праздник сегодня в городе, — бойко трещал по-северосалейски родич. — Не очень большой, бога нового. Ну… не то чтобы нового… Создателя нашего. Ну, нас — чёрных медведей.

— Старида? — Тымыр озадаченно свёл лохматые брови.

— Ага. Только тут его Истаридан кличут. А жрицей у него сама хайнеси! — широкое, безобразно бритое лицо родича просияло гордой улыбкой.

Тымыр промолчал. Впечатлений было столько, что ему — заезжему гостю из глухой деревушки — было неловко и неуютно. Вон сколько оборотней вокруг. Да и не только оборотней. Говорят все больше по-южному, а если и по-северному, то всё равно как-то немного по-своему. Домины здесь огроменные, стоят чуть ли не впритирку друг к другу, а рядом не то что поля под посевы — огородика нет! И как кормятся?

Вопросов было много, а родича спрашивать было неловко. Тот посмеивался над его «дремучестью» и явно гордился своим городским происхождением. Хотя чего тут гордиться? Живёт в шуме и толчее, покоя не знает, сам себе ничего посеять не может, ест, что другие подадут, ещё и бороду бреет — лицо себе уродует.

Неловкость заставляла чувствовать себя жалким, и оттого столица казалась совсем неправильным, почти плохим местом, из которого хотелось убраться подальше. Не будь наказа от отца, давно бы за ворота уехал. Но в прошлом году много парней в деревне в лета̀ вступили, а урожай уже шестой год плох и скуден. Ладно бы если только у них, так бы можно было кого батраками к соседям отправить, но и соседи порой