Уютное Рождество - Дениз Стоун

Я сглатываю, когда он проводит подушечкой большого пальца от ключицы вниз, между грудями. Его зеленые глаза темнеют, зрачки поглощают его сдержанность.

— Можно тебя трогать?

— Я ждала тебя всю неделю, Джейми. — Я хватаю его руку и прижимаю к своей груди. Вена на его предплечье подрагивает.

Я стаскиваю с него фланелевую рубашку, а затем и термобелье, и, Боже, он весь пышет жаром, и в темных волосах на его груди, что тянутся вниз к животу, видны седые прядки.

Затем я снова целую его, и его прикосновения уже не исследующие, а лихорадочные. Он заводит меня назад к кровати, наши сердца стучат, как гром.

— Скажи, если захочешь остановиться.

— Я не хочу останавливаться. — Я падаю на матрас, увлекая его за собой. Клетчатые фланелевые простыни и пододеяльник обвиваются вокруг нас. — Я хочу, чтобы ты трахал меня до тех пор, пока я не забуду свое имя.

Он издает сдавленный звук.

— Господи, Джой.

— Что? Слишком?

— Наоборот. — Он взбирается на меня, и его плечевые мышцы играют так, что у меня текут слюнки. Мускулы резко очерчены и отбрасывают тени в свете лампы. Его эрекция давит на мое бедро сквозь джинсы, и я лихорадочно хватаюсь за его ремень, втирая свою влагу в его штаны. — Я весь день в роли отца. Ответственного. Следящего, чтобы все остальные были в порядке. — Его рука скользит вверх по внутренней стороне моей ноги, дразня. — Но сейчас? Я хочу разобрать тебя по частям.

— Тогда сделай это. — Мой голос густ от вожделения. — Покажи мне, на что похожи девять лет сдерживаемого разочарования.

Он ухмыляется, оскаливаясь и суля многое, и затем его губы на моей шее, ключице, изгибе груди. Когда он зажимает мой сосок между зубов, я со вздохом выгибаюсь с кровати.

— Чувствительная, — одобрительно бормочет он.

— Заткнись и сними штаны. — Ремень уже расстегнут, моя рука впивается в резинку его боксеров.

— Командуешь. — Но он сталкивает джинсы и боксеры вниз, пока не оказывается великолепно голым. Его член упруго выскакивает, капля смазки на кончике выдает его готовность. Джейми раздвигает мои ноги предплечьями.

Я хочу его до преступления.

У меня есть примерно две секунды, чтобы оценить вид, прежде чем он снова принимается целовать меня без памяти, а его рука тем временем опускается вниз, скользя по моему животу, пока он не зависает прямо над клитором. Отсутствие контакта невыносимо.

— Я найду тебя мокрой для меня, Док?

— Видимо, у меня слабость к мужчинам, которые топят камин, пока я голая в душе. — Я двигаюсь на дюйм, но он отдергивает руку.

— Медленно.

— Ненавижу это слово.

— А как насчет «нежно»?

— Терпеть не могу. — Я не отвожу взгляд. По его лицу расплывается восхитительная улыбка, словно я сказала именно то, что он хотел услышать. Моя спина выгибается, и он шлепает меня по клитору. Я взвизгиваю, а он связывает мои запястья одной своей рукой и прижимает их над моей головой.

— Нетерпеливая. — Он спускается по моему обнаженному телу, оставляя мягкие поцелуи на каждом дюйме груди, живота и вдоль внутренней стороны бедра. Его усы ощущаются восхитительно порочно, добавляя новый уровень ощущений, который я никогда раньше не испытывала, и мне это нравится — нет, черт возьми, мне это безумно нравится. Наконец, его язык проводит по моему клитору, и все мое тело вздрагивает в ответ.

— На вкус ты такая сладкая, Джой.

Мое имя с его губ заставляет ток вибрировать под моей кожей. Он засасывает бутонок между зубов.

— Джейми, — хнычу я. Он смеется, и вибрация передается в мое самое чувствительное место. — Я думала, ты отвык.

— Видимо, мое тело просто вспоминает с тобой, — говорит он, целуя меня обратно вверх по торсу.

— Я... — Я смеюсь, почти на грани слез во второй раз за сегодня. Это самая милая вещь, что я слышала за годы.

— Мне пришлось снова дрочить после того, как ты ушла прошлой ночью. Я все еще чувствовал твой запах на себе. — Позади него потрескивает огонь в камине, и мне кажется, я теряюсь в пламени. Он дышит глубокими вздохами, словно пытается себя контролировать. — Ты уже была такой мокрой, когда ушла от меня прошлой ночью?

— Да.

— Ты вернулась в этот домик и трогала себя?

— Да, — признаю я. Его зубы скребут по моей коже. Он выглядит совершенно распавшимся.

Его смазка стекает по моей коже. Я протягиваю руку, стираю ее и кладу себе в рот.

— Блять. — Его темный взгляд пригвождает меня. — Ты такая грязная девчонка, да?

Меня никогда не заводили грязные разговоры или зрительный контакт во время секса. Паркер пробовал как-то раз, и это было так неловко, что мы оба сделали вид, будто ничего не было.

Но слышать это от Джейми — таким грубым, уверенным голосом — заставляет меня чувствовать себя в безопасности, заставляет мое тело пульсировать от желания.

— Да. — Я поддерживаю зрительный контакт, как вчера ночью, пока вожу пальцами по языку и губам.

Он содрогается, снова шлепая меня по клитору, и я взвизгиваю от удовольствия. Затем он вводит в меня два пальца, изгибая их, чтобы попасть в ту самую точку. Он стонет, уткнувшись в мою ключицу.

— Ты кончишь для меня вот так? Или ты хочешь мой член?

— Твой член. — Я кусаю край его трапеции. — Хочу тебя внутри себя.

Он вынимает пальцы, и я хнычу от потери, закрывая глаза.

— Смотри на меня, пока я тебя трахаю, Джой. — Одной рукой он приподнимает мой подбородок, так что у меня нет выбора, кроме как смотреть на него. — Открой, — приказывает он. — Горло у меня пересыхает начисто. Я повинуюсь. Он надо мной, шея напряжена, и он издает хриплый вздох. — Вот и хорошая девочка.

Мой рот приоткрывается. Его девочка.

— Ты принимаешь противозачаточные? — спрашивает он.

— Да.

— Хочешь, чтобы я использовал презерватив?

Мне бы следовало захотеть этого. Я всегда ответственна. Я никогда не рисковала незащищенным сексом, но у него никого не было почти десять лет.

Я качаю головой: нет.

Он прикусывает нижнюю губу, сжимая себя.

— Это значит, что я наполню тебя, Джой. — Его твердость замирает у моего входа, его распухшая головка постукивает по клитору.

— Пожалуйста.

Мой взгляд пойман его взглядом. И с мучительной медлительностью он входит в меня. Всего на дюйм, потом еще.

Мой мозг забывает, как работать.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Пожалуйста.

Он продолжает. Он большой — больше, чем Паркер, больше, чем кто-либо, с кем я была, — и растяжение блаженно-нежное. Но затем мое тело приспосабливается, и он погружается