Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

– А вы, говорите, местный?

– Можно сказать и так, с Братишором я практически сросся плотью…

Тихий шелест переворачиваемой страницы, стук сердца в ушах. Она не понимала. Не понимала, что сейчас держала в руках, как вообще можно писать такую чушь. Что же происходило в их семействе, быть может, веками они наследовали душевную болезнь? Общее безумие, заставляющее лихорадочно пылающий мозг видеть необъяснимые ужасы. Быть может, именно это заставило Дайчию уйти из жизни?

Взгляд вцепился в новую дату, заскользил по строчкам:

«18 декабря 1998 года.

Моя жизнь напоминает ночной кошмар. Когда другие веселятся на вечеринках, распивая коктейли, когда мои бывшие одноклассницы уезжают в университеты и заводят семьи, я остаюсь при отце. С утра до ночи: арбалет, ножи и воняющие плесенью хрупкие фолианты. На моих огрубевших пальцах мозоли, я давно забыла, что такое женственность, меня прекратили радовать комплименты, я не завожу знакомств.

Потому что долг превыше всего, потому что семья – оплот надежности, мы – последний оплот надежды и защиты для этого проклятого города. Братишор травит меня, он раскинул свои паучьи улицы-сети и не хочет отпускать. Я могла бы сбежать, сесть в машину, написать прощальную записку и больше никогда сюда не возвращаться. Но тогда отец примется за нее… Лукреция слишком светлая, слишком нежная и наивная. Она не должна ничего знать, не должна жить такой жизнью. Когда ей исполнилось восемнадцать, я стояла на коленях перед отцом, умоляла его, клялась, что продолжу семейное дело. Я смогу все, лишь бы не она… Тогда он брезгливо скривил губы и швырнул мне дневник, заявил, что я даже историю нашей семьи вести не способна, о какой ответственной работе пойдет речь.

Как же объяснить ему, что в записях нет необходимости – из столетия в столетие все монстры одинаковы. Они жаждут крови, боли и страха. Они питаются человеческими душами, низвергают нас в пучины ада. Как рассказать ему о том, что каждую ночь они приходят ко мне, я слышу их голоса, слышу рваный хруст, с которым они разгрызали жилы и кости. Монстры смотрят на меня белесыми глазами и шепчут, что знают о моем конце».

На стол уже успели поставить заказ, Эйш благодушно предложила разделить трапезу с Больдо, на что получила вежливый отказ. Их голоса звучали где-то на периферии восприятия. Тсера задумчиво откинулась на спинку кресла и закусила губу, глядя на дымящуюся кружку кофе.

Шизофрения или что-то еще? Какой вид безумия передается по наследству каждому поколению? Странная старуха и призрак тетки были слишком яркими в памяти, насыщенными. Ей казалось, что ничего страшнее в мире быть не может, что это реально. Но что, если подсознание играло с ней?

Следующая мысль обдала ледяной волной, зубы сильнее впились в прикушенную губу. Тсера не заметила, как под ними набухла и скользнула в рот алая капля крови. Опомнилась лишь тогда, когда соль въелась в язык, пустила слюну, заставляя судорожно сглотнуть. «А что, если Дечебал тоже что-то видит, но боится рассказать? Что, если безумие коснулось и его разума?»

Нервничая, Тсера перелистнула еще пару страниц, уткнулась взглядом в новую, наобум выбранную дату.

«23 февраля 1998 года.

Сегодняшний Драгобете[13] навсегда останется в моей памяти как самый ужасный из дней. Я стала слышать его слишком четко, слишком ярко видеть картинки, которые показывало мне проклятое создание. Иногда я путала их с реальностью. Дважды чуть не вышла из окна собственной комнаты, вчера очнулась в набранной ванне с бритвой у собственного запястья. Даже из собственного отчаянного положения этот демон умудряется играть со мной. Озлобленный, отчаявшийся, я слышу его дыхание на соседней подушке, ощущаю его взгляд на коже. Я так отчаянно его ненавижу, но ничего не могу сделать. Его не берет ни огонь, ни железо, ни осина. Я перечитала все дневники предшественников, я раз за разом возвращалась к нему, сыпля проклятиями. Тварь оставалась равнодушна к ним. Но каждую ночь она набиралась сил, чтобы ответить.

Сегодняшним вечером я подумала, что она вновь вцепилась в мой разум и терзает. Пока родители праздновали Драгобете вместе с партнерами по работе, а Лукреция отдыхала в компании своих ребят, я занялась вышивкой у камина. Стежок за стежком. Видеть, как яркие пятна сливаются в одну картину, – невероятно увлекающее занятие.

Когда до слуха донесся волчий вой, я смело проигнорировала его. Не припомню, чтобы волки сновали около Братишора. Медведи – да. В голодные зимы мы запираем мусорные баки на замки, а с наступлением темноты немногие рискуют выйти на улицу.

Вечерами не услышать крика детей, никто не жарит мясо в грилях на веранде, боясь привлечь хищников. Но волки… Я видела мелькающие силуэты у длинных окон, слышала хриплое дыхание и равнодушно опускала взгляд на канву. Один алый крестик, второй, четвертый, нужно было переходить на новый ряд, и я, запутавшись в узорах, была невероятно раздражена. Увлечение поглотило меня, не было никакого дела до наваждений проклятого исчадия. Не было. До тех пор, пока не закричала Лукреция.

Этой ночью из-за собственной самоуверенности я почти потеряла сестру. Не помню, как и когда успела прихватить арбалет, как бежала через порог босиком, оставляя дверь распахнутой. Но морда приколича навсегда отпечаталась в моей памяти. Белоснежная, с ярко-алыми разводами крови, шерстинка к шерстинке, горящие алым глаза… Он был воистину огромным. С теленка, может, больше. А кругом бесновалась, кружила волчья стая. Иногда они замирали, вскидывали головы к полной луне и горестно выли, выпуская густые облака пара из пастей. У ног чудовища лежала Лукреция.

Такая маленькая на окровавленном снегу, такая беспомощная. Теплое пальтишко на подстежке, которое она с таким тяжелым боем выпросила у матери, было разорвано на груди, я видела торчащие ребра развороченной грудины. С каждым рваным вздохом они содрогались, а я сходила с ума.

Звериная морда приколича растянулась в совершенно человеческой улыбке. Я выстрелила. Помню, как он несся ко мне, выдирая когтями куски сбитого снега. Помню, как выстрелила снова и мимо, он слишком резво дернул головой. А затем мы покатились по снегу. Ледяная крошка забилась в рот и глаза, она мешала дышать. Но Господь ко мне милосерден, я успела выставить руку перед приближающимися к горлу челюстями. Вторая рука перехватила один из рассыпанных по земле арбалетных болтов. Я давно научилась действовать быстро. Короткий удар – и его черная кровь залила глаза и одежду. От нее удущающе пахло гнилью, разложением. Он взревел. Отчаянно мотнул головой, а затем соскочил с меня, принялся раздирать