Стать Равной - Ника Летта

Шиардан молча поднял глаза. Наши взгляды встретились поверх их голов.

Мы связаны. Я. Он. И… кто-то ещё. Кто наблюдает. Кто ждёт. Я даже не хочу о нем думать, о его жестокости.

И эта третья точка — угроза для всех нас. Вокруг меня не дураки и сложить дважды два не сразу, но сумеют. Буквально недавно прогремели новости о резонансе Императора

И если меня убить Ронан не может… то эту троицу вирассов запросто. Что-то внутри дрогнуло, я не хотела быть причиной смерти кого бы то ни было.

Тут лицо Шиардана исказила кривая усмешка. Такая нетипичная, чужая и неестественная на его лице.…словно.... инструктор смотрел на меня —

и в этот момент это был уже не он.

На его лице проступал Ронан.

Как наложение искажённой голограммы — смещённое, неправильное, чужое. Янтарь глаз ломался серебром, черты вираса расплывались, и на их месте проступал Он.

По-настоящему страшно стало не сразу.

Страшно стало, когда я поняла — это вижу не я одна.

Я беспомощно оглянулась на троицу, стоящую чуть в стороне.

Туман накрыл сознание рывком.

Перед глазами вспыхнула картина — не воспоминание, не видение, а предупреждение.

Братья одновременно начали оседать.

Без криков и сопротивления. Их колени подломились, тела рухнули на пол почти синхронно, как будто кто-то одним движением выключил их обоих.

Фурия метнулась между ними — дёргано, беспомощно, не понимая, кого спасать первым.

А затем… и её ноги подкосились, и она рухнула следом — тяжело, безвольно, как мешок.

— Нет… — кажется, это вырвалось у меня. Или уже нет.

Мир качнулся.

Это было последнее, что я увидела, прежде чем тьма сомкнулась.

Но одно ощущение я всё же успела поймать —

крепкие руки, подхватывающие меня под спину,

резко, надёжно, не давая удариться о пол.

А потом — ничего.

ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО...

ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. ЛИЧНЫЙ СЕКТОР РОНАНА. 04:11 ПО ИМПЕРСКОМУ ВРЕМЕНИ

Ночь не кончалась.

Она тянулась, как незаживающий разрез, тонкая, холодная, с металлическим привкусом на языке. Во дворце было тихо. Слишком тихо даже для личного сектора Императора. Ни шагов охраны за внешним контуром, ни едва слышного гула дронов-обслуги, ни голосов дежурных аналитиков. Ронан приказал отключить всё, что могло отвлекать.

Остался только он и чужая память.

Полупрозрачные голографические слои висели перед ним в темноте личного кабинета, дробя пространство на фрагменты света и теней. На десятках поверхностей одновременно мерцали выжимки эмоциональных паттернов, которые Асдаль извлекал из памяти Эльвиры с пугающей точностью.

Ронан стоял неподвижно, сцепив руки за спиной. Лицо его было спокойным. Только левый висок едва заметно пульсировал.

— Повтори сегмент, — приказал он.

— Уточните индекс воспоминания, — бесстрастно отозвался Асдаль.

— Последний. Нет. Предпоследний. До всплеска тревоги. Где она снова пытается открыть дверь.

Голограмма дрогнула.

И перед ним возникла не академия, не Виртум и не орбитальный зал тренировок.

Грубая земная дверь. Тусклый свет. Женская ладонь на ручке. Быстрое, сбивчивое дыхание. Давящее ощущение беспомощности. Тишина за дверью — и то особое, унизительное чувство, когда ты уже заранее знаешь: тебя не услышат.

Ронан прищурился.

Он не смотрел на это как на человек смотрит на чужую боль, а изучал и разбирал словно хирург. Отделял первичную эмоцию от вторичной, искал причинно-следственный узел, в котором страх превращался в ярость, а ярость в упрямство.

Но в этот раз что-то мешало.

Её эмоции больше не воспринимались как абстрактный поток чужих данных. После резонансного выброса на полигоне, после импульса Архонта, после того как он силой поставил Совет на колени, контуры стали тоньше, а фильтры слабее. Некоторые фрагменты ее эмоций проходили глубже, чем должны были и это раздражало.

Ронан медленно выдохнул.

— Усиль отсечение эмпатического фона.

— Запрос отклонён.

Он повернул голову.

— Что?

— После применения протокола Архонт нагрузка на резонансный шлюз возросла на сорок два процента. Доступ к памяти объекта семь-два-четыре осуществляется через сопряжённый эмоциональный контур. Жёсткое отсечение приведёт к потере данных и дестабилизации канала.

На секунду в кабинете стало ещё тише.

Ронан посмотрел на голограмму так, будто одного взгляда было достаточно, чтобы раздавить искусственный интеллект в пыль.

— То есть ты хочешь сказать, что я вынужден чувствовать этот мусор, чтобы получить нужную мне информацию?

— Я хочу сказать, Ваше Величество, что вы уже чувствуете. Независимо от степени моего вмешательства.

Его пальцы медленно сжались.

На миг захотелось разбить панель. Разорвать всю сеть. Обнулить систему вместе с доступом к её памяти, к её страху, к её нелепому упрямству, к её человеческой привычке цепляться за собственное достоинство так, будто оно стоило больше жизни.

Но он не двинулся. Потому что это было бы слабостью.

— Продолжай, — тихо приказал он.

Перед ним сменились кадры. Академия Эррай В44. Клетка контроля. Холодные стены. Вынужденная сдержанность.

Чужие взгляды, скользящие по ней не как по существу, а как по предмету.

Профессорский голос. Смех. Отказ систем впускать её, потому что она не принадлежит миру, в который её затолкнули силой.

Ронан смотрел, не моргая.

Странное ощущение медленно поднималось в груди — не жалость, нет. Жалость была бы слабостью ещё более отвратительной, чем страх.

Скорее раздражающее узнавание.

Не самой ситуации. Формы.

Он слишком хорошо знал, как ощущается мир, который требует от тебя быть чем-то удобным, функциональным, безошибочным. Он слишком хорошо знал цену малейшего сбоя. Только его ломали иначе — не через унижение объекта, а через культ силы. Не меньше. Просто чище упаковано. И через боль.

Он скривил губы.

— Останови.

Изображение погасло.

Но вместо облегчения пришёл следующий импульс — совсем другой.

Эльвира. Гораздо младше. Земной мир. Дождь. Неровный свет улиц. Ощущение одиночества, которое лежит внутри, как осколок стекла под кожей. Терпимое. Постоянное.

Ронан резко шагнул к консоли.

— Я сказал: останови.

На этот раз Асдаль подчинился сразу, голограммы исчезли. Остался только тёмный кабинет, чёрное окно во всю стену и отражение Императора в стекле. Ронан долго смотрел на собственное лицо. На идеально собранную маску, под которой сейчас шёл тонкий, опасный процесс. Он чувствовал это слишком ясно, чтобы лгать самому себе.

ГЛАВА 15. СЛАДКИЕ РЕЧИ И КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ

Он искал её слабости. Но вместо этого всё отчётливее понимал природу её сопротивления. Исходя из его опыта: cтрах ломал многих, боль — почти всех. Обезличивание уничтожало быстрее всего.

А она, пройдя через всё это, так и не рассыпалась окончательно, изогнулась, изранилась и наполнилась гневом, но не исчезла. Это было неудобно,