Одна на двоих. Золотая клетка - Бетти Алая

— Кто? — тихо спрашиваю.

— Ты…

Глава 31

Клим

— Подъем! — отец вышибает ногой дверь моей комнаты. — У тебя же сегодня день рождения?

Сажусь в постели. Спина все еще болит после вчерашнего «воспитания». Странно, что этот монстр помнит дату моего рождения.

— У меня для тебя подарок. Одевайся. Свожу к мамаше и брату. Увидишь, что я сдержал слово. И им сейчас лучше, чем до этого.

Впервые за долгие месяцы избиения и насилия в моем сердце вспыхивает надежда.

Я быстро собираюсь, вроде бы и спина уже не так сильно болит. И отца прикончить не так хочется. Лишь бы увидеть мою семью. Настоящую.

Услышать голоса матери и брата.

Об этом я мечтал с самого первого дня в этом доме. Взрагивая от каждого взгляда отца-садиста.

Обедая в одиночестве.

Видя, как слуги перешептываются и смотрят с жалостью.

Нахуй мне не нужна их жалость! Я убью этого ублюдка и выберусь отсюда.

— Долго ты там? — орет отец с первого этажа. — Дома будешь сидеть!

Все слуги тут же ныкаются по углам. Я чувствую их страх. За эти годы я отточил свои инстинкты. Человеческого во мне осталось совсем немного. И я закрыл это на прочный замок.

Сажусь в машину отца.

— Рад, что ты стал вести себя хорошо, Клим, — сухо заявляет это ничтожество, — сегодня особенный день.

Молчу. Я весь в нетерпении, но на лице это не отражается. Папаша ненавидит эмоции. Говорит, что его наследник должен вымарать из себя все человеческое.

Едем по новой платной трассе. Отец в прекрасном расположении духа.

Въезжаем в деревню. На месте старых домов стоят шикарные особняки.

Сердце заходится. Делаю глубокий вдох. Отец бросает на меня суровый взгляд. Отвечаю спокойно.

— Приехали. Выходи…

Выскакиваю из машины. Осматриваюсь, ожидая увидеть красивый дом. Услышать строгий голос матери и озорной смех брата.

Но вижу…

Пепелище.

— Вот, Клим. Мой последний урок тебе, — отец пинает меня в спину, я падаю прямо на дорогу, — надежда — это дерьмо собачье. И ее нужно выкорчевывать всеми возможными способами.

Нос и рот наполняются пылью. Я вскакиваю, сжимаю руки в кулаки. Бросаюсь к тому, что осталось от моего родного дома. Сгоревшие руины уже кое-где заросли сорняками.

Падаю на колени.

— Ты обещал… ты сказал… — задыхаюсь, пока во мне умирает последняя частичка света.

— Я не обманул. Сейчас им лучше, чем до этого. Вставай, щенок! До волка тебе еще срать и срать, — отец хватает меня за волосы, дергает, — лишние привязанности вредны. Они тянут тебя на дно.

Встаю. Не издаю ни звука, хотя внутри у меня кровавое месиво. Шок, боль, растоптанная надежда.

— С днем рождения, — скалится отец, — надеюсь, ты усвоил мой урок…

— Еще налей, — толкаю толстый стакан к барменше, — двойной Макаллан…, а лучше тройной.

Все равно это дерьмо меня не возьмет. Перед глазами до сих пор стоит испуганный взгляд Янки. Ее бледное лицо.

Она слишком глубоко пробралась. Под кожу ко мне, блядь! С ума сводит. А это ее тепло… нахуя? Зачем пинать труп? Но нет, она еще набор экзорциста притащила!

Этими своими глазами огромными! Губами… нежностью и вниманием. Разворачиваюсь и осматриваю посетителей бара. Почему-то именно сегодня мне хочется надраться и подраться.

— Тебе не хватит, родной? — рыжая пышка-барменша с сомнением смотрит на меня. — Иди-ка ты домой к жене… проспись.

Поднимаю на нее взгляд. Она аж вздрагивает. И говорить ничего не нужно.

— Поняла, сейчас все будет… — уходит.

— Ты бы на горячительное не налегал, Уолс, — рядом садится Мартынов, — импотенцию заработаешь, малышка Чикина убежит к Горцеву. Он мужик бодрый. Я слышал, по утрам бегает.

— Чего тебе? — хриплю. — Пришел морали читать? Что ты вообще тут делаешь? Следишь за мной?

— Я слежу за безопасностью Чикиной. Она живет у тебя. Связь улавливаешь?

— Ты ее трахнуть хочешь, — рычу, — не пизди мне.

— А тебя это задевает? На самом деле я просто предложил сделку. Яна в качестве официальной жены мне подходит. Можешь ее трахать, сколько влезет…

— Блядь, ты меня заебал! — спрыгиваю с барного стула, хватаю Мартынова за грудки. — Прекрати говорить о ней, как о вещи! О сделке!

Трясу его.

— Эй, мужик, — ко мне подбегают с соседнего столика, — оставь его. И лучше иди проспись…

— Что ты сказал? — бросаю побелевшего Мартынова, сжимаю руки в кулаки. — Повтори.

Я никогда не устраивал драк. Всегда взвешивал все «за» и «против». Действовал с ледяным спокойствием. Даже убивал, не испытывая никаких чувств.

А сейчас внутри аж горит все. Требует выхода. И это все она. Она сделала это со мной!

Удар в лицо первому. Затем второму. Свалить троих? Да запросто! Мартынов охреневает, затем падает на пол ползет к ближайшему столу.

А я выпускаю все, что накопилось. Опустошаю переполненную чашу терпения. И в итоге мы с Мартыновым оказываемся в отделении полиции за решеткой.

— Вот ты скажи мне, — он касается сломанного носа, — какого хера полез драться, Уолс?

А я улыбаюсь. Внутри совершенно пусто. Лицо болит от синяков. Кажется, мне сломали пару ребер. На губах привкус крови.

Еще я скучаю по своей принцессе. И чувствую вину перед ней. Наверняка Янка места себе не находит. Ладно, чуть передохну и вернусь к ней.

— Так нехуй было вылезать. Сидел бы себе под столом, — скалюсь, — раз драться не умеешь.

— Не думал, что умеешь ты, — он серьезно смотрит на меня, — Уолс, которого я знаю, никогда бы не стал марать руки об каких-то доходяг из бара.

— Все меняется…

— Эй, красавцы, — дверь камеры открывается, жирный мент крутит на пальце ключи, — за вами тут папашка приехал.

И ржет. У меня нет желания бить рожу менту. Себе дороже. Но за эту шутку он потом ответит. Запоминаю фамилию на бейджике.

Мы выходим. На скамейке сидит Мурад. Увидев нас, устало вздыхает.

— Забирайте, — толстый мент скалится.

— Пошли, — Горцев осматривает меня, — пора домой, Клим.

Глава 32

Мурад

Тяжело смотреть на Яну. Она на тень похожа. Любить такого, как Уолс, трудно. В моих силах ее ношу облегчить. Поддержать.

— Его так долго нет, — она смотрит на часы, — а вдруг с Климом что случилось? Мурад! Мы должны его найти! А если он…

— Не беспокойся, Уолс живучий. Я уже попросил позвонить, если его доставят в одно из отделений. В таком состоянии он опасен для окружающих.

— Это моя вина, — она качает головой, — если бы я не спросила про те шрамы.

— Если