Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

Он не верит мне. Адвокат просто делает свою работу: вытаскивает очередную истеричку из передряги. А его прощальный ледяной тон, когда я отказалась от сомнительной «благотворительности», до сих пор обжигает кожу.

Олег наверняка решил, что я не только убийца, но еще и неблагодарная дура…

Редкие провалы в сон оборачиваются короткими, удушающими кошмарами, в которых меня затягивает в глубокую воронку. Я беззвучно кричу, цепляюсь за воздух и падаю, падаю, падаю в бездну…

Утром из зеркала в ванной на меня смотрит бледная тень с огромными, запавшими глазами, обведенными фиолетовыми кругами. Постаревшая за одну ночь, изможденная женщина, на которую страшно смотреть.

Голова тяжелая как в тумане. На грудь, словно каменную плиту положили, не могу сделать нормальный вдох.

Аленка тоже какая-то квелая. Сидит за столом, ковыряет ложкой в тарелке с манной кашей.

— Доченька, ты не заболела? — подхожу и осторожно трогаю лоб малышки. Кожа прохладная.

Качает головой и молчит, прячет взгляд, еще глубже утыкаясь в тарелку.

Боже, ребенок ведь все понимает... Моя девочка смышленая не по годам. Она видела крики, видела кровь, видела полицию.

Наверняка считает теперь мать чудовищем…

Меня просто разрывает изнутри от стыда, страха, горечи и безысходности.

Если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не пошла бы к этой гадалке. Да и вообще не терпела бы издевательства мужа. Собрала бы чемодан в тот самый первый раз, когда он не пришел ночевать, и ушла. Сняла бы комнату и жила с дочкой спокойно. Работала бы, крутилась, но была бы свободна от этого ада…

Я ведь просто искала покоя. Хотела прекратить эту пытку неизвестностью. Узнать правду и, наконец, принять решение.

А в итоге получила проклятый дар, который калечит и убивает людей помимо моей воли…

Как зомби кормлю Аленку завтраком, потому что в садике она плохо ест. Не нравится ей каша с комочками. Потом одеваю ее, отвожу в детский сад, через силу улыбаюсь воспитательнице.

Иду на автобусную остановку. Утренний город шумит, живет своей жизнью, и эта жизнь кажется мне чужой, нереальной, будто я смотрю немое кино через толстое стекло.

Сажусь в дребезжащий автобус, прислоняюсь головой к холодному запотевшему окну и начинаю засыпать, проваливаясь в вязкую, серую полудрему.

Передо мной сидит мужчина. Он надрывно кашляет, сотрясаясь всем телом. Не дает мне уснуть хотя бы на пять минут.

Я смотрю ему в спину, а внутри поднимается раздражение. Холодное, злое, как у змеи, которая готовится к броску.

И вдруг… спинка сиденья словно растворяется, мой расфокусированный сонный взгляд прошивает тело пассажира насквозь, и я вижу его легкие, пропитанные табачным дегтем, вредными вязкими смолами.

Они похожи на два грязных, серых мешка. Крупный очаг опухоли в правой части, похожий на зловещий черный гриб. Альвеолы, опутанные метастазами, словно нитями гнили. Печень, в которой цепочка агрессивных клеток сплела еще одно новообразование.

В голове всплывает цифра, холодная и острая, как осколок льда: полгода.

Этому мужику осталось жить полгода…

Сонливость как рукой снимает. Ледяной пот стекает по позвоночнику.

Я резко встаю, толкая чьи-то колени, наступая на чью-то сумку, и проталкиваюсь к выходу. В горле застывает беззвучный крик ужаса:

«Я не хочу! Я не хочу ничего ЭТОГО видеть и ЗНАТЬ! Мне не нужна эта пугающая сила! Будь проклят дар!»

Выскакиваю на первой же остановке и не понимаю, где нахожусь и в какую сторону идти. Вокруг чужие дома, незнакомые улицы.

В голове плотный туман, в животе ком страха, который, кажется, можно потрогать рукой. Все внутренности сплелись в тугой, пульсирующий узел, и кровь будто остановилась в жилах.

Растираю лицо руками, чтобы прийти в себя, начать дышать.

А может… это шизофрения?

Вдруг я реально больна, и у мамы, и у бабушки это тоже ТАК начиналось?..

С видений, с голосов, с ощущения, что мир сходит с ума, а на самом деле сходишь с ума ты сам.

Достаю из сумки бутылку воды и делаю пару жадных, судорожных глотков. Холодная влага обжигает горло.

Представляю, как лежу в психушке, привязанная к кровати, а моя дочка плачет у окна в казенном детском доме, зовет маму, которую ей никогда больше не покажут.

Нет, я должна прийти в себя! Ради Аленки. Ради себя.

Поднимаю глаза к серому, равнодушному небу и прошу вслух, срываясь на шепот, от всего сердца:

— Господи, помоги! Дай мне знак, как вернуть себе свою жизнь! Покажи, куда двигаться?

Слезы текут по щекам, размазывая тушь. Закусываю губу, чтобы не зареветь в голос и не напугать редких прохожих.

И вдруг вдалеке, пробиваясь сквозь городской шум, слышу колокольный звон.

Едва уловимый, он плывет по воздуху, трогает листву на деревьях, теплым ветром целует меня в мокрые щеки и дарит надежду на то, что все можно исправить.

Он не осуждает. Он зовет.

— Спасибо, Боженька! Спасибо, Миленький! Кажется, я все поняла…

Решительно разворачиваюсь и, словно ведомая невидимой нитью, иду на этот звук. Не разбирая дороги, перехожу улицы, сворачиваю в проулки. Ноги несут меня сами.

Звон становится все громче, чище, наполняет собой все вокруг.

И вдруг у меня скручивает живот. Да так, что даже вздохнуть не могу. Боль резкая, как удар ножом. На лбу мгновенно проступает испарина, по спине стекает струйка холодного пота.

Сгибаюсь пополам, не в силах сделать даже шаг, опираюсь руками о колени. Мир сужается до серого асфальта под ногами и пульсирующего огненного шара внутри.

Что это?

Почему именно сейчас?

— Девушка, вам помочь? — рядом останавливается пенсионерка с сумкой-тележкой. Лицо у бабули сморщенное, доброе, обеспокоенное.

— Нет, нет, спасибо! Сейчас пройдет. Наверное, что-то не то съела, — выдавливаю, пытаясь успокоить и ее, и себя.

Она наклоняется, заглядывает в глаза, чтобы оценить мое состояние, и моментально отшатывается.

На лице проступает маска ужаса. Женщина испуганно крестится, бормоча под нос молитву. Быстро уходит, не оглядываясь и громыхая колесиками своей тележки по тротуару.

Да что она там увидела?..

Я же очень медленно и осторожно разгибаюсь, понимая, что идея с посещением храма отменяется.

Что-то внутри меня, какая-то темная сила, не пускает. Бунтует, причиняя физическую боль, лишь бы не переступила порог церкви.

Чувствую, как боль постепенно успокаивается, пульсирующий комок в животе остывает и дает мне возможность двигаться.

Маленькими шагами, не торопясь, ссутулившись и придерживая живот, возвращаюсь на остановку.

Надо ехать на работу, иначе меня вообще выгонят. И на что мы тогда будем с Аленкой жить? Эта мысль отрезвляет лучше любого нашатыря.

Подходит дребезжащий автобус, забираюсь в салон. Свободных сидений нет, поэтому прохожу на