Развод. Мы забыли, как любили - Екатерина Гераскина

— Мы отпустим тебя только тогда, когда ты усвоишь свое место, помойная крыса, — прошипела блондинка. Ее лицо исказилось от уродливой, предвкушающей злобы. — Ты сама заберешь документы. А если нет, каждый твой день будет заканчиваться именно так.

Она сделала шаг назад и с силой замахнулась, чтобы нанести хлесткий, унизительный удар по лицу.

Пустота внутри меня взревела, но пришлось дернуть ее словно поводком. Я была забита магией льда, а должна была — магией воды.

Но я пятнадцать лет я носила титул герцогини Фростмар. Пятнадцать лет я училась усмирять высокомерных аристократов одним лишь взглядом и интонацией. И сейчас вся эта ледяная, уничтожающая властность вырвалась наружу.

— Я бы опустила руку, юная леди. Если, конечно, она вам еще нужна, — мой голос разрезал полумрак переулка, как удар хлыста. Спокойный, тихий, но пропитанный такой ледяной угрозой, что девочки синхронно вздрогнули.

Я медленно, чеканя каждый шаг, вышла из тени. Спина идеально прямая, подбородок вскинут. Я не использовала магию, но аура подавления, которой я так щедро набралась от мужа, сработала безотказно.

Блондинка замерла с занесенной рукой, испуганно распахнув глаза. Вся их напускная спесь испарилась в ту же секунду.

Одно дело — издеваться над беззащитной сиротой в подворотне, и совсем другое — столкнуться со взрослой леди, от которой за версту веет смертельной опасностью и властью.

— Что здесь происходит? — я подошла вплотную, с брезгливым пренебрежением оглядывая обидчиц сверху вниз. — Неужели в элитном лицее теперь преподают манеры портовых грузчиков? Или вы решили опозорить свои семьи прямо на улице, как последние уличные девки?

Они попятились, отпуская свою жертву. Девочка, тихо всхлипнув, осела на брусчатку, обхватив плечи руками.

— Мы… мы просто… — начала было лепетать блондинка, бледнея под моим тяжелым взглядом.

— Молчать, — отрезала я. Мои глаза сузились. — Если я еще раз увижу, что вы подошли к ней ближе, чем на десять шагов… Я лично отправлю письмо с описанием ваших сегодняшних развлечений вашим отцам, — Я начала называть имена их родителей потому что знала их на зубок, а брошки на их платьях мне помогали. А еще у некоторых глав семей имелись грешки, о которых я тоже знала, но вслух не произнесла пока что. Потому что будучи леди Форстмар была большим нежели просто супругой мужа, и многие прегрешения их отцов и братьев ложились в тайник сначала моего мужа, а потом и императора. — И уверяю вас, я найду способ сделать так, чтобы вас вышвырнули из лицея с волчьим билетом. А теперь — пошли вон отсюда!

Их сдуло, как сухие листья на ветру. Девицы бросились бежать прочь из переулка, даже не оглядываясь. Я же медленно выдохнула, чувствуя, как унимается дрожь в руках, и опустилась на корточки перед сидящей на земле девочкой.

— Ну всё, всё, милая. Они ушли, — мягко, уже совсем другим голосом сказала я, доставая из сумочки чистый батистовый платок. Я осторожно прикоснулась к ее разбитой губе, стирая кровь. — Как тебя зовут?

Девочка вздрогнула, но не отстранилась, лишь замерла, словно напуганный маленький зверек.

Вблизи она оказалась удивительно хорошенькой, даже несмотря на свежие ссадины, грязь на щеках и дешевую, дурно сидящую форму, которая топорщилась на её худенькой фигуре.

Её волосы, растрепавшиеся во время этой безобразной уличной потасовки, тяжелым водопадом спадали на плечи.

Это был совершенно потрясающий, редкий оттенок молочного шоколада — мягкий, теплый, невероятно красивый цвет, в котором даже в тусклом свете этого мрачного переулка угадывались золотистые блики.

Такие волосы заслуживали того, чтобы их бережно расчесывали костяными гребнями и украшали дорогими шелковыми лентами, а не прятали под уродливой форменной шляпкой из жесткого фетра.

Как же я себе хотела дочку. Такую же хорошенькую. Правда характерец у нее был бы так себе, точно в отца. Его кровь не вода.

Но больше всего меня поразили её глаза. Огромные, распахнутые, они смотрели на меня с недоверием и робкой, едва зарождающейся надеждой. Цвет их был удивительным — пронзительно-зеленый, с густыми, теплыми янтарными вкраплениями вокруг самого зрачка.

— Как тебя зовут? — повторила я свой вопрос, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и спокойнее, пряча бушующую внутри ледяную ярость на ее обидчиц.

— Лия, — едва слышно выдохнула она, опуская свой невероятный янтарно-зеленый взгляд на грязную брусчатку.

Я коротко кивнула, убирая испачканный платок обратно в свою сумочку, и решительно взяла её за ледяные, мелко дрожащие пальцы.

— А меня Грейс. Поднимайся, Лия. На холодных камнях сидеть не стоит, иначе к разбитой губе прибавится еще и тяжелая простуда, а нам с тобой это совершенно ни к чему.

Я помогла ей встать на ноги и, не отпуская её тонкой ладони, уверенно повела к выходу из этого сырого, пропахшего безнадежностью и жестокостью переулка.

Девочка послушно шла следом, шмыгая носом, но стоило нам только оказаться на освещенной, шумной столичной улице, как она вдруг остановилась и попыталась высвободить свою руку из моей хватки.

— Не стоит, леди, — пролепетала она, инстинктивно сжимаясь под безразличными взглядами редких прохожих. Ей явно было некомфортно. — Спасибо вам большое, что помогли мне. Я… я пойду.

Она сделала неуверенный шаг назад, собираясь раствориться в серой столичной толпе, как маленькая неприметная мышка, привыкшая всю жизнь прятаться по углам от безжалостных хищников.

Но я не собиралась её отпускать. Моя рука в тонкой перчатке крепче перехватила её запястье.

— Стой, — властно, но без малейшей угрозы произнесла я. — Куда ты пойдешь в таком виде? У тебя на губе ссадина, платье порвано на воротнике. Я помогу тебе.

Лия испуганно замотала головой. В её красивых глазах плескалась застарелая, въевшаяся глубоко в подкорку обреченность человека, который с самого раннего детства усвоил одно жестокое правило: в этом мире не бывает ничего бесплатного, и за всё рано или поздно придется платить.

И я тоже знала это правило.

Только я выросла и теперь в состоянии помочь просто так бескорыстно. Но уже понимала, что девочка не примет просто помощь. И мой план созрел у меня мгновенно.

— Но… мне совершенно нечем вас отблагодарить, госпожа, — её голос предательски дрогнул, выдавая прорывающийся наружу плач.

Внутри меня всё мучительно сжалось от этих слов. Бездна, сколько же раз этому ребенку приходилось сталкиваться с людской корыстью и жестокостью, если простая, искренняя человеческая помощь вызывает у неё такой панический, животный страх долга?

Я невольно вспомнила своего собственного сына, Теона. Он был ровесником этой девочки, но в её возрасте он не знал отказа абсолютно ни в чем, воспринимая роскошь, статус и безграничную заботу как нечто само собой разумеющееся.

Теон выбрал