Развод. Мы забыли, как любили - Екатерина Гераскина

Лия слушала меня, затаив дыхание. Её лицо порозовело, а плечи под моими ладонями наконец-то начали расслабляться. Но я еще не закончила.

— А еще я хочу предложить тебе остаться жить у меня, — мягко произнесла я. — У меня в этом доме есть еще одна свободная комната. Вдвоем нам будет и уютнее, и безопаснее. К тому же, некоторые дела по ателье мы сможем обсуждать дома, не тратя время на дорогу. Но, опять же, работа — только после твоей учебы. Я буду давать тебе посильные задания. На каникулах, конечно, ты сможешь зарабатывать больше, потому что и времени у тебя будет больше. Но основой всегда будет твоя учеба. Договорились?

Радость в глазах девочки внезапно сменилась тенью глубокой тревоги. Она закусила губу, отводя взгляд.

— Ну… я не знаю… — прошептала она. — Мать-настоятельница в приюте… она всё равно будет забирать все деньги себе. Она не плохая, строгая, конечно… просто… я под их опекой. Если я принесу монеты, я их больше не увижу.

Я холодно усмехнулась. О, с подобными «настоятельницами» я умела разговаривать еще со времен своего благотворительного прошлого в качестве герцогини Фростмар.

— С этим вопросом я тоже решу вопрос немедленно, — отрезала я. — Сегодня же мы с тобой вместе поедем в твой приют. Я хочу оформить над тобой официальное опекунство.

Я говорила абсолютно серьезно, и Лия это почувствовала. Она выглядела совершенно рассеянной, словно события последних часов были слишком грандиозными для нее.

А потом плотина рухнула. Девочка вдруг всхлипнула и, не выдержав, бросилась мне на шею.

Она обняла меня так крепко, словно я была единственным островком посреди бушующего океана.

Маленькая, худенькая, почти невесомая… как птичка.

Я почувствовала, как её слезы мочат ткань моего платья, и в ответ обняла её так же сильно, прижимая к себе.

— Всё у тебя будет хорошо, Лия, — тихо прошептала я ей в макушку, вдыхая запах её волос. — Справедливости очень не хватает в нашем мире, но мы с тобой это исправим. Считай, что теперь ты под защитой.

Я отстранилась через минуту, ласково вытирая её щеки. Снова хлопнула в ладоши, возвращая нам обеим бодрый настрой.

— А теперь — бегом в ванную! У нас с тобой на сегодня и правда очень много дел. Нужно успеть в приют, в магазин тканей и в книжную лавку до темноты, а потом еще и в приют.

Лия застенчиво улыбнулась, кивнула и побежала в ту сторону, которую я ей указала. Глядя ей вслед, я почувствовала, как моя Пустота внутри довольно вибрирует. Кажется, спасать людей становилось моей новой, весьма полезной привычкой. И в этот раз это было гораздо приятнее, чем вытаскивать из передряг неблагодарного бывшего мужа.

Я только-только начала выстраивать в голове четкий, выверенный план дальнейших действий, обдумывая, какие ткани нужно будет закупить в первую очередь, как тишину моего нового дома разорвал стук в дверь.

Ожесточенный, злой, почти одержимый.

Кто-то колотил в нее так, словно от этого зависела его жизнь. Моя Пустота внутри мгновенно встрепенулась, отвечая на чужую агрессию холодным покалыванием на кончиках пальцев, а потом она снова успокоилась и заурчала.

Хм.

Я привычным, отточенным годами жестом поправила перчатки, расправила невидимые складки на юбке и, глубоко вдохнув, решительно распахнула дверь.

И замерла, совершенно обескураженная.

На моем пороге стоял мой сын. Мой Теон.

Его лицо, обычно такое же непроницаемо-идеальное, как у отца, сейчас было искажено сильной тревогой.

Брови сурово сведены к переносице, глаза лихорадочно блестят, а всегда безупречно уложенные темные волосы растрепаны так, словно он бежал сюда через весь город, не разбирая дороги.

Он тяжело, прерывисто дышал. А когда его потемневший взгляд сфокусировался и он понял, что перед ним стою именно я, Теон растерянно моргнул и сделал непроизвольный шаг назад.

— Мама?.. — выдохнул он, и в этом единственном слове смешались шок, неверие и какая-то отчаянная, почти детская надежда. — Ты…

Я молча отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Он порывисто переступил порог, и дверь за его спиной тяжело захлопнулась, отсекая нас от столичного шума.

Теон замер в полушаге от меня. Я видела, как дернулись его плечи, как он инстинктивно подался вперед, всем своим существом желая броситься ко мне и крепко обнять.

Мое материнское сердце застучало так сильно, что стало больно дышать. Я читала по его глазам: он скучал. Мой мальчик, мой единственный сын безумно по мне скучал!

А ведь еще недавно, когда рушилась моя семья, когда Рейган хладнокровно объявил о своем выборе в пользу Филиции, Теон отнесся к нашему разводу пугающе прохладно.

Он не встал на мою защиту, вообще никак не отреагировал на ту невыносимую боль, которую я испытывала.

Он остался с отцом, словно ему было гораздо важнее сохранить статус и привычный комфорт.

Долгие недели это предательство жгло меня изнутри, и мне казалось, что он такой же бесчувственный эгоист, как его отец. Словно он вообще не знал, как проявлять свои эмоции.

А потом меня вдруг окатило ледяной водой. Горькое, отрезвляющее озарение накрыло с головой, а как он мог их проявить, если их практически никогда не проявляли мы сами?

Я вспомнила нашу жизнь с Рейганом. На публике, перед слугами и даже перед собственным сыном мы всегда были идеальной аристократической парой. Степенными, прохладными, безупречно сдержанными. Мы не позволяли себе слабостей, не демонстрировали открытую привязанность.

Вся наша страсть, все ссоры, все примирения — всё это оставалось там, за плотно закрытыми дверями нашей спальни.

Это было только наше, глубоко личное. А что в итоге должен был видеть наш сын?

Он видел ледяного, требующего абсолютного подчинения отца и идеальную, всегда контролирующую себя мать.

И вот во что это вылилось.

Столкнувшись с катастрофой разрушения семьи, мой пятнадцатилетний сын просто спрятался за той маской, которую мы сами на него надели.

И даже сейчас, находясь со мной наедине, он боролся с собой. Я видела по его сжатым до побеления кулакам, как он сделал этот шаг вперед, желая обнять меня, но так и не решился.

Более того, он поспешно отстранился, провел двумя подрагивающими руками по своим растрепанным волосам, пытаясь пригладить их, и нервно одернул полы своей дорогой формы.

Он приводил себя в порядок, загоняя бушующие эмоции глубоко внутрь. Словно перед мамой он не имел права предстать даже взлохмаченным и уязвимым.

Мои глаза предательски защипало от подступивших слез.

Я улыбнулась — тепло, искренне, сбрасывая с себя остатки той ледяной герцогини Фростмар, которой была последние пятнадцать лет.

Мое материнское сердце теперь не