Я с тобой не наигрался, детка! - Солянка

— А что надо было взять? — теряется она.

— Забей, ничего, — распахиваю перед ней дверцу машины.

Попрощавшись с ребятами, мы садимся. Ощущаю, что детка в напряжении и очень старается не подавать виду.

— Что? Во мне что-то не так? — тревожится она. — Смотри на дорогу, пожалуйста.

Ей сложно объяснить, что на дороге я чувствую себя, как рыба в воде. Что скорость реакции у меня отличная, что я нутром осознаю, кто где замедлится, перестроится. Сказываются долгие тренировки в баскетболе, где ты обязан ежесекундно оценивать ситуацию, предсказывать события. Слишком динамичная игра.

— Я любуюсь, — говорю искренне.

— И куда мы едем? — жмется она к другому краю сидения. — Не в ресторан же?

— Почти, — поддеваю ее. — Ты не ужинала? Точно не ужинала.

День у нее вышел насыщенным, вряд ли успела.

— Матвей! — ахает она. — Тогда возвращаемся. Не мог предупредить? Я в шортах и толстовке. В то пафосное заведение я не войду.

— Кира, расслабься, — подавляю усмешку, — тебе очень понравится, я уверен.

— Без клубов, баров, твоих мажорных мест?

— Я, по-твоему, избалованный мажор? — звучит, кстати, обидно. Заработал-то все я сам, на рекламных контрактах, на играх.

— Нет, извини. Но, по-моему, — фыркает она, — ты не осознаешь разницу между нами.

— Может, потому что ее нет? — хмурюсь и опять расплываюсь в улыбке. — Пол у нас разный, это осознаю.

— Признайся, куда едем, — бурчит она себе под нос.

Я въезжаю на стоянку своего дома. Отмечаю выражение Киры, написанное на ее лице. Она удивлена, да, но и не выказывает никакого негатива.

Помогаю ей выйти.

— Я как-то не выполнил свое старое обещание тебя накормить. Не хочу, чтобы ты посчитала меня балаболом.

— Поэтому привез к себе? — и она не злится, скорее заинтригована.

Радуюсь этому факту, как двенадцатилетний пацан.

— И не совсем к себе, — предвкушаю ее реакцию.

Подхватываю за ладонь, веду за собой. Мы вместе поднимаемся на последний этаж, а оттуда вывожу ее на крышу.

— Матвей, — произносит она на выдохе.

У меня самого сносит башню. Мария невероятно мощно поработала, созвав сюда команду. Поставили крепкий столик, разложили закуски, шампанское. Все в аккуратном ящике, чтобы не ветер не испортил романтичный антураж.

Придерживаю девушку, чтобы она нигде не свалилась, и замечаю огромный букет пионов.

— Держи, это тебе, — отдаю подарок. Теперь начинаю смущаться я, потому что в глазах Ратниковой заблестели слезы. — Кира, ты чего?

Она мотает головой и молчит. Долго, целую вечность. Стискивает кончики пальцев в ее излюбленной манере, крошит ногти, оставляя длинные заусенцы.

— Для меня никто никогда такого не делал, Матвей.

Обнимаю ее, вдыхаю аромат волос с каким-то фруктовым шампунем.

— И я ничего подобного раньше не делал, детка.

Чувствую себя идиотом. Широкие жесты — не моя тема. Точнее, потратить деньги на какую-то крутую сумку, на дорогой подарок, на их клятый фен, на котором женский пол потерял разум, переслать девчонке бабки на салон красоты мне легко. Я никогда не высчитываю, во сколько обошлась пассия. Не жалею ни о чем. Но чтобы устраивать романтику...

Бл*, да я даже это не своими руками сделал, все равно оплатил.

Тем не менее искренняя радость Киры подкупает. По ней видно, что она счастлива. Мечется по крыше, рассматривает город с высоты и лопается от изумления.

С ней уютно, тепло. С такими, как она, наверное, заводят семьи.

Кое-как уговорив ее присесть, начинаю наш ужин. Он долго не продлится, ночи уже весьма холодные. И мне важно, чтобы он состоялся. Не только ради Киры, мне самому безумно приятно, испытываю какое-то странное удовольствие оттого, что девушка пребывает в розовой, ватной эйфории.

Да, я намеревался ее впечатлить. Да, у меня есть планы на ночь, но не из-за секса. Ратникова меня чем-то задела, зацепила. Может, детской наивностью вперемежку с ее настырным характером, может вечным влипанием в опасные, обидные ситуации. Ее хочется защищать и опекать.

Перестаю гадать, отгоняю подальше мысли о скором отъезде, хочу жить здесь и сейчас.

— Тебе понравилось? — спрашиваю в конце.

Мы болтали обо всем, в том числе и о ее вынужденном переезде в общагу. Мать променяла ее на штаны отчима. Как очевидно. Пожалела падчерицу, а на русую русалку словно забила. На собственную дочь забила.

В себе эмоции я удержал. Не мое дело. Мне жаль детку, но в этом смысле я помочь ей никак не могу. А болтать попусту, что все козлы, не имею права.

Кира не стала терпеть, воинственный мышонок, и свалила к своей подруге. Берет гордость за девочку.

— Ты серьезно? А по мне не видно? — моргает она.

Взгляд немного захмелевший, несмотря на то, что Кира ничего не пила. Один глоток из бокала в счет не идет.

— Тогда не скрывай ничего от меня, — настойчиво прошу, — я и сам мог тебе помочь.

— Буду иметь в виду, Матвей, — она очень быстро соглашается, — просто...

— Что просто?

Мы уже покидаем крышу, она льнет ко мне, вдыхает мой запах, но глядеть в глаза не хочет, избегает.

— Не хочу к тебе привыкать. Ты же... — фразу Кира не заканчивает, но мы оба осознаем, какой у нее финал.

Разворачиваю ее, опускаюсь ниже. Оставляю след на губах детки.

— Останешься на ночь?

— Да, — чувствую, что в груди Ратниковой сердце останавливается.

Я и сам хорош, у меня внутри пламя, адреналин, энергия, но в этот момент как-то теряю способность к разумному существованию. Этот как последний рывок в матче, как глоток воздуха перед смертью.

Поднимаю ее на руках, хочу быть ближе, в ней... А она машинально обхватывает меня коленями.

Плохо помню, как добрались до лифта, как оказались в нем.

Детка перестала скромничать. Поцелуи рваные, неприличные, нетерпеливые, благо никого не было рядом. Сомневаюсь, что ей бы хватило решимости.

Вношу ее в квартиру, доношу до спальни и там аккуратно укладываю на постель. Кира выгибается и прикусывает губу. Я знаю, она хочет. Может, даже больше чем я, но стесняется. Закрывается, деревенеет...

— Детка, я не настаиваю.

Обломаюсь, но пережду.

— Матвей... — Выглядит она, как любопытный олененок, едва вышедший на лед. Мне известно, что у нее никого до меня не было. Что она такая девочка, кто не позволяла себе лишнего, и от этого срывает башню. Эмоции захлестывают. — Хочу, — рвет во мне жилы, — но... но...

Она разрешает, тянется руками ко мне и боится... А большего мне и не потребовалось. Своеобразное согласие я получил.

Через пару минут, не прерывая наши горячие поцелуи, я лишил ее и себя одежды. Детка очаровательно смущалась, когда я коснулся лямки кружевного бюстгальтера, как дотронулся до бантика на трусиках. Задрожала... Намеревалась закрыться.