Королева Неверленда - Никки Сент Кроу

— Один хуй, — говорит Гензель.

— Ты пришёл к какому-нибудь выводу насчёт силы Мифотворца? — спрашиваю, пытаясь вернуть их к теме. Я чувствую напряжение, кипящее между ними.

— Да, — отвечает Гензель. — Мерри этого не осознавала, но у неё была способность подчинять людей своей воле. Не то чтобы она когда-либо делала это назло. Всё было совершенно безобидно. Например, получить лишний час в компьютерной лаборатории. Или уговорить преподавателя поставить ей пятёрку, когда она заслуживала тройку, — он тихо смеётся и проводит ладонью по бороде. — Или уговорить меня пойти в закусочную в два часа ночи.

— Ты знал, что она использует на тебе силу? — спрашивает Кас.

— Это не значит, что у меня совсем не было свободы воли. Я обучался противостоять сотне разных видов магии, тысяче разных заклинаний. Я позволял ей втягивать меня в любое полуночное приключение, какое ей хотелось. С удовольствием.

— Ты знал, что она беременна? — спрашивает Вейн.

Гензель качает головой и допивает остатки виски.

— Я не знал этого, когда ты её забрал, — эта колкость адресована Пэну. — Узнал гораздо позже, а к тому времени Орден уже требовал окончательного решения. Я понимал, что не могу остаться. Сказал им, что сведения ничем не подтверждены, а Мерри сказал, что должен уехать по работе и не вернусь.

— Как они узнали? — спрашивает Пэн. — Почему они теперь охотятся на Мерри и Уинни?

Гензель чешет бороду.

— Моя сестра. Она охотилась на Мифотворцев. Во время одной из охот ей попалась эта информация.

— И что она об этом сказала? — спрашивает Вейн.

Гензель отставляет пустой стакан и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.

— Что моя дочь — позор, огромное бесчестье для Ордена, и что она сделает всё, что в её силах, чтобы исправить мои ошибки.

Я выбегаю из дома прежде, чем успеваю до конца понять зачем. Прежде чем могу задуматься, стоит ли мне вообще быть на ногах.

Я не чувствую себя раненой. Не чувствую ни слабости, ни усталости.

Слова Гензеля эхом звучат у меня в голове и впиваются под кожу, словно острые занозы.

«Моя дочь — позор…»

«…огромное бесчестье…»

По щекам текут слёзы.

Мама всегда говорила мне, что не знает, кто мой отец, и что это всё равно неважно, потому что разве он был рядом с нами? Нет. С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы понимать, я верила, что мы с мамой, мы, женщины Дарлинг, не только прокляты, но ещё и никому не нужны. А значит, мне нужно было самой о себе заботиться. Значит, и я тоже не могла ни в ком нуждаться.

Я не хотела нуждаться в любви, сострадании или доброте. Потому что в конце концов человек, в котором я нуждалась больше всего, всегда меня разочаровывал.

Всё началось с отца, которого я никогда не знала, и продолжилось матерью, которая у меня была, но которой никогда не оказывалось рядом, когда она мне была нужна. Особенно тогда, когда она искала способ защитить меня от Питера Пэна, не желая признать, что боль, от которой она пыталась меня уберечь, причиняли её собственные руки, один кровавый сигил за другим, вырезанный на моей коже.

Все травмы, весь груз, все разочарования всплывают на поверхность, и я плачу так сильно, что едва вижу перед собой.

Но продолжаю идти. Мне нужно бежать. Нужно уйти. Мне нужно расстояние.

Фейри не хотят видеть меня своей королевой, потому что я недостаточно хороша для них.

А Убийцы Ведьм хотят моей смерти, потому что я позор.

Потому что кто захочет, чтобы Шлюшка Уинни чем-нибудь правила?

Никто не настолько глуп, чтобы считать, что я хоть чего-то стою или чего-то достойна. И меньше всех — я сама.

Ветки деревьев цепляются за волосы, замедляя меня. Я уже глубоко в лесу, когда слышу, как Баш зовёт меня по имени.

Я замедляюсь.

Здесь нет фонарей, а световое загрязнение от ближайшего города почти не доходит. Только лунный свет пробивается сквозь деревья, разливая по земле серебристое сияние.

— Баш? — зову я и вытираю лицо.

Он идёт ко мне с противоположной стороны.

— Уинни, — говорит он и с облегчённым смешком выдыхает. — Я думал, что потерял тебя.

— Прости. Я… я не могу… Гензель… то, что он сказал…

— Ш-ш-ш, — он обнимает меня за плечи, окутывая запахом сосны и гвоздики. — Пойдём. Позволь мне тебе помочь.

Мы начинаем идти, но он движется слишком быстро, и я едва не запинаюсь о собственные ноги.

— Баш… прости. Кажется, мне нужно побыть одной и…

— Всё хорошо. Можешь поговорить со мной.

— Я… я не знаю, почему плачу. Я услышала, что сказал Гензель, и это просто…

— Знаю. Что именно из сказанного им тебя так расстроило?

— То, что я вроде как бесчестье. Для Убийц Ведьм. Из всех, сука, людей. Они убивают людей за то, что у тех есть магия. И это я бесчестье?

Сомнения кружатся у меня в голове вместе с яростью.

Они говорят, что я недостойна, словно само моё существование напрямую противоречит их представлениям о мире, и всё же сами они живут по правилам, которые мне отвратительны. Я встретила столько магических людей, прекрасных, умных и добрых.

Разве я не добрая?

— А Дорен… — начинаю я.

— Что Дорен?

— Он тоже считает меня позором. Да?

— М-м.

— Что я недостойна быть с вами и сидеть на троне фейри.

— А ты достойна? — он замедляет шаг.

— Я что?

— Ты достойна?

Облизываю губы, внутри всё скручивается.

То, как он это говорит, лишено привычного тепла и обаяния Баша. Слова звучат обвиняюще. Словно ответ — «нет, недостойна». Словно он ждёт, когда и я приду к тому же выводу.

В горле растёт ком.

Неужели Баш не считает меня достойной стоять рядом с ним? Всё это время он был согласен с Дореном?

Боже.

Я отступаю на шаг, но Баш крепко хватает меня за запястье и дёргает к себе.

— Эй. Ты что…

Слева от меня шелестят листья, и несколько силуэтов выступают в косую полосу лунного света.

Но фиолетовое свечение осколков костей, висящих у них на шеях, сразу говорит мне, кто они.

— Баш! Беги! — кричу я, но его сапоги будто вросли в землю, а хватка на моём запястье становится почти болезненной.

Я смотрю на него снизу вверх, умоляя сдвинуться с места, но его лицо меняется, словно мираж, исчезающий за линией горизонта.

Внезапно рядом со мной стоит уже не Баш, и желудок ухает вниз.

— Дорен.

Как я