Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

— Моя, — шепчет он куда-то в мои волосы. — Теперь моя. Навсегда.

Я не отвечаю. Просто лежу и слушаю его сердце. Оно колотится так же бешено, как моё. Мы одно целое. Мы двое, ставшие одним. И в этот момент я понимаю: это не просто секс. Это не просто страсть. Это то, чего у меня никогда не было, и чего я уже не надеялась найти.

Это… любовь.

И когда всё заканчивается, мы лежим на скомканных простынях и дышим. Долго. Тяжело. Он прижимает меня к себе. Моя голова — на его плече. Я слышу, как бьётся его сердце. Он гладит меня по волосам — неумело, но так искренне.

— Я люблю тебя, — повторяет он. — Я никогда никому этого не говорил. Никогда. Только тебе. Ты веришь мне?

— Верю.

Илья замолкает. Потом говорит тихо, в потолок:

— У меня на потолке луна. Помнишь?

— Помню.

— Теперь это наша луна.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. Он улыбается — кривовато, как всегда. Битое лицо, светлые глаза, пластыря на скуле уже нет. Я целую его в шрам над бровью. В скулу. В губы.

Мы лежим под нашей луной. И в этот момент я понимаю: я дома.

Глава 22

Илья

Я просыпаюсь первым.

Сосны качаются за стеклом. В доме тихо. Но это другая тишина не та, что была последние полгода. Не пустая. Живая.

Потому что рядом она.

Наташа спит. Свернулась калачиком под моим одеялом. Волосы разметались по подушке — она вчера распустила свой вечный пучок, и я впервые увидел их такими. Светлые, длинные, чуть волнистые. У неё веснушки на носу — я не замечал их раньше. Или замечал, но не позволял себе рассматривать. А теперь я могу рассматривать сколько угодно. И трогать. И целовать. И никому не отдам.

Эта мысль приходит откуда-то изнутри — тяжёлая, горячая, собственническая. Моя. Она теперь моя. Я никому её не отдам. Ни Костяну, ни Кротову, ни какому-нибудь другому мужику, который решит на неё посмотреть. Она лежит в моей постели. В моём доме. Под моей луной.

Я даже не думал, что могу такое чувствовать. Раньше я хотел — и брал. Женщины были как бои: короткие, яркие, забытые наутро. Я не ревновал. Я не хотел видеть их снова. Они уходили — и хорошо.

А эту я не отпущу. Никуда. Никогда.

Она шевелится. Ресницы дрожат. Открывает глаза — тёмные, сонные, ещё не сфокусированные. Видит меня.

— Привет, — говорит она. Голос хриплый со сна.

— Привет.

Смотрю на неё — и в груди что-то сжимается. Не больно. Приятно. Так, как никогда не было.

— Ты давно проснулся?

— Не знаю. Минут десять. Может, час, — я провожу пальцем по её плечу. Кожа тёплая, гладкая. Моя. — Лежал и смотрел на тебя.

— Звучит жутко.

— Это приятно. Ты даже не представляешь, как приятно.

Она чуть улыбается. Не той сдержанной улыбкой, что на сеансах. Открытой. Тёплой. Но глаза — внимательные. Она всё ещё думает. Всё ещё оценивает. Она не оттаяла до конца. Но я растоплю. Я упрямый.

— А ты никуда не уехала, — констатирую я.

— Ты не просил.

— А если бы попросил?

— Ну не знаю, — она отводит взгляд. — Может, и уехала бы.

— Врушка.

Она смотрит на меня. Бровь приподнята.

— Ты всегда такая, — говорю я. — Строгая, правильная. «Я вам не подружка, Самарин». «Это ничего не меняет». А сама осталась.

— Это ничего не меняет, — повторяет она. Но уже тише. И без убеждения.

Я наклоняюсь и целую её. Медленно. Вкус сна на её губах — тёплый, чуть сладкий. Она отвечает. Её пальцы касаются моего лица — легко, почти невесомо. Я углубляю поцелуй — и чувствую, как внутри поднимается волна. Та самая. Горячая. Собственническая. Моя.

Отрываюсь.

— Есть хочешь?

— Немного.

— Я приготовлю.

— Ты? — Наташа приподнимает бровь. Второй раз за утро. Мне нравится, как она это делает.

— А что? Я умею. Яичница, тосты, кофе. Лежи, я скоро.

Встаю, натягиваю шорты, иду на кухню, открываю холодильник: яйца, молоко, масло. Хлеб в хлебнице. Кофе в лоток кофемашины. Начинаю готовить и чувствую себя полным идиотом. Потому что я никогда не готовил завтрак женщине. Никогда. А тут стою, взбиваю яйца и думаю: «Ей понравится? Не пересолил? Может, ещё сок? У меня нет сока. Чёрт».

Наташа входит на кухню через десять минут. В моей футболке. Старой, с логотипом UFC. Она висит на ней как платье — до середины бедра. Я замираю с лопаткой в руке.

Она в моей футболке. В моём доме. После нашей ночи. И вид у неё — сонный, растрёпанный, домашний. Мой.

— Что? — она смотрит на меня невинно и словно нарочно хлопает глазками.

— Тебе идёт.

— Футболка?

— Ты в моей футболке, — я ставлю лопатку, подхожу к ней и кладу руки на талию. — Это самое сексуальное, что я видел в жизни.

— Ты просто голодный.

— Я голодный. Но не в этом смысле.

Она смеётся. Утыкается лбом в моё плечо. Я обнимаю её. Держу. Моя женщина.

Завтракаем. Яичница кривоватая, тосты чуть подгорели. Она ест и говорит «вкусно». Я верю.

— Какие у тебя на сегодня планы? — спрашиваю я.

Она чуть запинается. Ложка замирает на полпути.

— У меня… несколько вызовов.

— Врушка.

— Что?

— Врушка, — повторяю я. — Я спрашивал у Михалыча. Ты сейчас только мой физиотерапевт и массажист. По контракту. Других пациентов нет.

Она краснеет. Отводит взгляд. Я вижу, как румянец ползёт по щекам — тот самый, который я обожаю.

— Я не хотела, чтобы ты думал…

— Чтобы я думал что? — Я наклоняюсь ближе. — Что ты свободна? Что ты можешь остаться?

— Это не профессионально.

— К чёрту профессиональность, Наташ. Ты осталась вчера. Останься сегодня. Останься на весь день.

— У меня правда есть дела…

— Какие?

Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как внутри неё борются две Наташи: та, что хочет остаться, и та, что помнит про рамки. Первая побеждает. Но и вторая не сдаётся.

— Хорошо. На день. Но только до вечера.

— До вечера, а там посмотрим.

Она качает головой. Но улыбается.

После завтрака Наташа моет