Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

Мать.

Я рассказывал про мать только ей. Только. Ей.

Я откладываю телефон. Руки дрожат. В груди — холод. Такой, какого я не чувствовал никогда. Даже когда проиграл Кротову. Даже когда отец бил мать. Даже когда я стоял над её могилой в шестнадцать лет и понимал, что я один.

Сейчас — хуже. Сейчас я не один. Я с ней. С той, которая это слила.

Я не хочу в это верить. Не хочу. Но факты — вот они. Мать. Розы. Падение. Пожар. Долги. Всё, что я рассказывал только ей. Всё, что я доверил только ей. Вывернуто наизнанку. Подано как дешёвая сенсация.

Я прокручиваю статью ниже. Там фотографии.

Парк. Мы идём по аллее. Её рука в моей. Моя ладонь на её талии. Поцелуй. Снято скрытой камерой, но качество хорошее. Кто-то следил за нами. Кто-то знал, где мы будем. Кто?

Я не знаю. Но я знаю, кто знал про мать. Про падение. Про розы. Про пожар. Только она.

Телефон снова вибрирует. Михалыч. Я отвечаю.

— Ты видел? — Его голос сухой, напряжённый.

— Видел.

— Я еду к тебе.

— Не надо.

— Надо. — Он отрубается.

Я сижу на кровати и смотрю на стену. На луну на потолке. Наша луна. Она сказала: «Теперь это наша луна». Я поверил. Я, как дурак, поверил.

Я открываю её контакт. Наталья Витальевна. Палец зависает над кнопкой вызова. Я хочу позвонить. Хочу спросить: «Это ты? Скажи, что это не ты». Но я не звоню. Потому что боюсь. Боюсь услышать ответ.

Или не услышать.

Михалыч приезжает через двадцать минут. Заходит без стука. Ставит ноутбук на стол. Открывает ту же статью. Вид у него — как будто он не спал двое суток.

— Я уже прочитал, — говорю я.

— Читай ещё раз. Внимательно.

— Зачем?

— Затем, что здесь детали, которые знали только ты и она. — Он тычет пальцем в экран. — Про мать. Про падение со стола. Про пожар. Кто ещё мог это знать?

— Никто.

— Вот именно. — Он садится напротив. — Я не хочу верить, что это Наталья. Но факты…

— Это не она.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Я не знаю. Я хочу верить. Но я не знаю. Михалыч смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Я начал копать. Барков — это тот журналист, которому ты на пресс-конференции сказал «закрой рот». Полгода назад. Помнишь?

— Помню.

— Он копал под тебя с тех пор. После спарринга с Кротовым активизировался. Я нашёл, кто ему слил первичную инфу.

— Кто?

— Костян. Твой сосед. Футболист. Он проболтался Баркову в клубе — про то, как ты его вырубил, про девушку. Это было ещё до всего. Но остальное… — Михалыч качает головой. — Остальное Костян знать не мог. Про мать, про падение, про розы. Это кто-то другой.

— Кто?

— Я не знаю. Но я найду.

Я встаю. Подхожу к окну. Сосны. Серое небо. Всё как всегда. Но всё изменилось.

— Она не сливала, — говорю я.

— Илья…

— Она не могла. Ты её не знаешь. Она не такая.

— Я знаю её три недели. Ты — чуть дольше. — Михалыч встаёт. — Я не обвиняю. Я просто смотрю на факты. И факты говорят: информация утекла от неё. Может, не специально. Может, она проболталась кому-то. Может, её телефон взломали. Но утечка — от неё.

Телефон. Взломали. Я не думал об этом.

— Ты можешь проверить? — спрашиваю я.

— Что?

— Её телефон. Взломали его или нет.

— Это не ко мне. Это к специалистам. — Михалыч трёт лицо ладонью. — Но даже если взломали — как мы это докажем? Барков не признается.

Я молчу. Я смотрю на телефон. На её имя. Я должен позвонить. Я должен спросить. Но я не знаю как.

— Я сам ей скажу, — говорю я.

— Что?

— Что я не верю в это. Что мы разберёмся. Что я…

— Что ты что?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю. Я люблю её. Но факты — вот они. И я не могу их игнорировать.

— Я позвоню, — говорю я. — Позже.

Михалыч кивает. Идёт к выходу. У двери оборачивается.

— Илья. Если это правда она… Ты должен знать.

— Это не она.

— Я надеюсь.

Он уходит. Я остаюсь один. С телефоном. С фотографиями. Со статьёй. С матерью, которую я доверил только ей. С луной, которая теперь — наша.

Я набираю её номер.

Глава 24

Илья

Гудки.

Один. Второй. Третий. Четвёртый. Она не берёт. Я сбрасываю и набираю снова. Гудки. Ещё гудки. И когда я уже думаю, что она не ответит, — щелчок.

— Алло.

Голос тихий. Чужой. Такой, какого я никогда у неё не слышал. Даже в первый день, когда она стояла с монтировкой. Даже когда рассказывала про пожар. Сейчас — хуже. Сейчас в её голосе пустота.

— Ты видела? — спрашиваю я. Без «привет». Без «как ты». Просто вопрос.

— Видела.

— Я только что прочитал. Мне Михалыч скинул.

— Мне тоже, — пауза, я слышу, как она дышит. — Илья, я не…

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — её голос срывается. — Ты думаешь, это я. Ты сейчас смотришь на статью и думаешь: «Кто ещё мог знать про мать? Про падение? Про розы?» Ты думаешь, это я слила.

Я молчу. Потому что она права. Я думаю об этом. Я не хочу — но думаю.

— Я не знаю, что думать, — говорю я честно. — Я знаю только, что про мать я рассказывал только тебе. Больше никому. Никогда. Даже Михалыч не знал.

— Ты думаешь, что я пошла к журналисту и рассказала ему про твою мать? — в её голосе боль. Острая. Настоящая. — Ты правда так думаешь?

— Я не хочу так думать.

— Но ты думаешь.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к стене. Холодная. Шершавая. Та самая, о которую я разбил кулак после спарринга. Сейчас мне хочется разбить его снова.

— Наташ. Я просто хочу понять. Как это попало к Баркову. Как он узнал про мать. Про падение. Про всё.

— Я не знаю, — она говорит тихо, но твёрдо. —