Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

Она замолкает. Я слышу, как она всхлипывает. Наташа. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Которая даже после Костяна не плакала. Сейчас — плачет.

— Я тебе верю, — говорю я.

И это правда. Я верю. Вопреки фактам. Вопреки логике. Вопреки всему.

— Правда? — её голос дрожит.

— Правда. Я не знаю, как это утекло. Может, телефон взломали. Михалыч сказал — такое бывает. Может, следили. Я не знаю. Но ты не могла. Я знаю тебя. Ты не могла.

Она молчит. Я слышу, как она пытается взять себя в руки.

— Что теперь будет? — спрашивает она.

— Я разберусь. Михалыч уже копает. Мы найдём, кто это сделал.

— А бой? Титул?

— Плевать.

— Не плевать, Илья, — её голос становится твёрже. — Ты готовился. Ты работал. Ты почти восстановил плечо. Не смей сейчас говорить «плевать».

— Хорошо. Не плевать. Но сначала — ты. Мы.

— Я не знаю, могу ли я теперь к тебе приезжать, — она замолкает. — После этой статьи. После этих фото. Если я приеду — будет только хуже. Для тебя. Для твоей репутации. Для боя.

— Мне плевать на репутацию.

— А мне нет.

Я сжимаю телефон. Она снова строит стену. Я чувствую это. Она отгораживается — от меня, от нас, от того, что было. Потому что думает, что так правильно. Потому что она всегда думает, что правильно.

— Наташ. Не делай этого.

— Чего?

— Не закрывайся. Не сейчас. Только не сейчас.

Она молчит. Я жду. Тишина в трубке — долгая, тяжёлая.

— Я не знаю, что делать, — говорит она наконец. — Я правда не знаю.

— Приезжай. Просто приезжай. Мы разберёмся вместе.

— Сегодня?

— Сегодня. Сейчас.

— Хорошо. Я буду через час.

— Я жду.

Я кладу трубку. Смотрю на телефон. Потом на статью на экране ноутбука. Фотографии. Заголовок. Мать. Всё, что мне дорого, — на всеобщем обозрении.

Я закрываю ноутбук. Иду на кухню. Наливаю воды. Руки дрожат.

Она приедет. Через час. Мы поговорим. И я пойму. Я должен понять.

Но где-то глубоко внутри уже поселился червяк. Маленький. Тихо грызёт. «Она знала. Больше никто не знал. Только она».

Я гоню эту мысль. Я не хочу её слушать. Но она возвращается. Снова и снова.

Через час я узнаю правду. Какую — я пока не знаю.

Глава 25

Илья

Она приезжает через час.

Я слышу, как «Тойота» тормозит у ворот. Слышу, как хлопает дверца. Слышу её шаги по гравию. Я стою на крыльце и жду. Холодно. Ноябрь. Ветер. Я не чувствую холода.

Она подходит. Пучок на затылке. Толстовка. Глаза красные. Она плакала. Я вижу. Даже сейчас, после всего, она собралась, причесалась, надела свою обычную одежду — как броню. Но глаза выдают. Она плакала.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я пропускаю её в дом. Она заходит. Ставит сумку у двери. Не раскладывает массажный стол. Не достаёт масла. Просто стоит посреди гостиной — прямая спина, руки скрещены. Ждёт.

— Чай будешь? — спрашиваю я.

— Нет.

— Кофе?

— Илья.

Я замолкаю. Она смотрит на меня. И я вижу — она боится. Она не знает, что я скажу. Она думает, что я её обвиняю. И я не знаю, как её переубедить.

— Я не знаю, как это утекло, — говорю я. — Но я тебе верю. Правда верю.

— Правда? — Наташа вглядывается в моё лицо.

— Правда. Ты не могла. Я знаю тебя.

Она выдыхает. Чуть расслабляется. Но не до конца.

— Тогда зачем ты меня позвал? Просто чтобы сказать это?

— Просто чтобы увидеть, — я делаю шаг к ней. — Чтобы ты была здесь. Чтобы мы вместе подумали.

— О чём? — она снова хмурится. — Я не знаю, как это попало к Баркову. Я не рассказывала никому. Вообще никому. Я даже… — замолкает.

— Что?

— Я даже подругам не рассказывала про нас. Потому что у меня нет подруг. Потому что я никому не доверяю. Я тебе рассказывала — после пожара все отвернулись. Я с тех пор одна. И ты…

Она замолкает. Я вижу, она пытается подобрать слова.

— Ты единственный, кому я открылась. За эти годы. Понимаешь? Ты. Больше никто.

— Понимаю.

— Тогда почему… — Она смотрит на меня. В глазах — боль. — Почему ты смотришь на меня так?

— Как?

— Как будто проверяешь. Как будто ждёшь, что я сейчас признаюсь.

Я отвожу взгляд. Она права. Я смотрю на неё и ищу трещину. Я не хочу. Но внутри сидит этот червяк. «Кто ещё знал? Только она. Больше никто».

— Наташ. — Я тру лицо ладонью. — Я просто пытаюсь понять. Как. Я никому не рассказывал про мать. Вообще никому. Даже Михалыч не знал. А теперь это в интернете. И про падение со стола. И про розы. Это знали только мы.

— Ты думаешь, что я…

— Я не думаю! — Я почти кричу. — Я не хочу думать! Но факты…

— Факты⁈ — Она вскидывает голову. — Факты — это то, что я спала с тобой! Что я была здесь! Что я любила тебя! А теперь ты стоишь и говоришь про факты, как будто я — подозреваемая!

— Я не говорил этого.

— Ты не говорил. Но ты думаешь.

Я молчу. Она попадает в точку. Я не говорю — но думаю. Я не хочу — но думаю. И она видит это. Видит и отступает на шаг.

— Кому ты могла рассказать? — спрашиваю я. — Случайно. Невольно. Может, коллеге из «Восстановления»? Может, соседке?

— У меня нет коллег. И с соседями я не общаюсь.

— А Михалычу? Может, ты с ним говорила?

— Михалычу⁈ — Она смотрит на меня как на сумасшедшего. — Это же он мне звонил сегодня! Это он спрашивал, не рассказывала ли я кому-то! И я ему сказала то же самое, что и тебе: я никому не рассказывала!

— Тогда как⁈

— Я не знаю как! — она кричит. Впервые. За все эти недели — впервые она кричит на меня. — Я не знаю, Илья! Может, за мной следили! Может, телефон взломали! Может, кто-то подслушал!