Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

там не обои в цветочек, которые я ненавижу. Я вижу его. Как он стоит на крыльце и ждёт меня. Как он лежит на массажном столе и кряхтит. Как он падает с этого стола и тянет меня за собой. Как он показывает мне луну на потолке.

Он сказал: «Теперь это наша луна».

Наша. Теперь — только его. Я больше её не увижу.

Слёзы приходят без предупреждения. Просто в какой-то момент я чувствую, как по щеке ползёт горячая капля. Потом ещё одна. И ещё. Я не вытираю их. Я даю им течь. Я плачу. Я — Наталья Витальевна, которая не плакала с пожара, которая не плакала после Костяна, которая не плакала, когда арендодатель подал в суд, — плачу навзрыд. Плечи трясутся. Дыхание сбивается. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выть в голос — здесь тонкие стены.

Я плачу о маме, которая умерла, когда мне было десять. Я плачу о квартире, которая сгорела. Я плачу о друзьях, которые исчезли. Я плачу о себе — той, которая построила такую прочную броню и позволила одному-единственному человеку её сломать.

Я плачу о нём. О нас. О том, что мы могли бы быть счастливы. О том, что кто-то украл это у нас.

Плачу долго. Минут десять. Может, двадцать. Может, час. Время течёт странно — как вода, как слёзы, как всё, что сейчас не имеет значения.

Когда слёзы заканчиваются, я чувствую себя пустой. Выжатой. Как те розы на подоконнике — сухой и ломкой. Я встаю. Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Долго. Пока лицо не начинает гореть. Смотрю на себя в зеркало.

Красные глаза. Мокрые щёки. Пучок растрепался. Под носом — красное. Я выгляжу ужасно. Я выгляжу как человек, которого разбили.

— Ты справишься, — говорю я своему отражению. Голос хриплый. Чужой. — Ты всегда справляешься. Завтра ты встанешь и пойдёшь дальше. Без него. Как раньше. Ты сможешь.

Отражение молчит. Оно мне не верит.

Выключаю свет. Ложусь в кровать. Она холодная. Слишком большая для меня одной. Я натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза.

И вижу его.

Как он спит. Как он улыбается. Как он тянется ко мне. Как он говорит: «Я люблю тебя». Как он смотрит с сомнением. Как отдаляется.

Открываю глаза. Смотрю в потолок. Там нет луны. Там старая люстра и трещина, которая тянется от угла к центру. Как моя жизнь.

Я закрываю глаза. Думаю: «Завтра я выброшу розы. И его забуду. Попробую».

Но я знаю: не выброшу.

И не забуду.

Глава 28

Илья

Я кладу трубку и ору.

В голос. Во всю мощь. Так, что стены дрожат. Так, что луна на потолке, кажется, сейчас осыплется штукатуркой. Я хватаю со стола пустую кружку и швыряю её в стену. Вдребезги. Осколки летят на пол. Мало. Беру ещё одну. Ещё. Вся посуда, что была на кухне, летит в стену. Грохот. Звон. Я крушу всё, что попадается под руку. Стул — в стену. Подушку с дивана — в окно. Она не долетает, падает на пол. Плевать.

Она не виновата. Её телефон взломали. Через мои розы. Через мой подарок. Какая-то крыса залезла в её жизнь и вывернула наизнанку всё, что было между нами. Мою мать. Моё детство. Мою боль. Всё, что я доверил только ей. И она теперь там, в своей однушке, одна. Думает, что я ей не верю. Думает, что я считаю её предательницей. А я, вместо того чтобы защищать, задавал ей дурацкие вопросы. «Кому ты могла рассказать?» Придурок. Конченый придурок.

Я хватаю телефон. Набираю Михалыча.

— Михалыч. Где этот Барков?

— Илья, ты чего?

— Где. Этот. Барков.

— Не смей. Только не сейчас. Ты под следствием после драки с Костяном, ещё одна выходка — и тебя дисквалифицируют. Бой, титул — всё к чёрту.

— Мне плевать на титул! Эта тварь влезла в её телефон! В мой разговор с ней! Он вытащил мою мать на всеобщее обозрение! Я его уничтожу!

— Илья, послушай…

— Нет, это ты послушай! — Я ору в трубку. — Ты нашёл хакера. Ты узнал правду. Теперь дай мне адрес Баркова. Я сам с ним поговорю. По-мужски.

— И сядешь за нападение на журналиста. Прекрасный план. Браво. — Михалыч орёт в ответ. — Думай головой, Самарин! Не кулаками! Ты хочешь её вернуть? Хочешь всё исправить? Тогда не Баркова ищи — ищи способ доказать ей, что ты веришь! Что ты с ней! Что ты не тот мудак, который спрашивал «кому ты могла рассказать»!

Я замолкаю. Дышу как загнанный бык. Руки дрожат. Костяшки на левой всё ещё не зажили после стены, а я уже хочу разбить их снова.

— Я организую пресс-конференцию, — говорит Михалыч тише. — Завтра в три. Ты выйдешь и расскажешь всё. Как есть. Про розы, про взлом, про Баркова. Про неё. Публично. Это единственный способ всё исправить.

— Делай.

— Сделаю. А ты — к ней. Сейчас. Не по телефону. Лично. Скажи, что ты веришь. Что ты никому не дашь её в обиду. И не смей орать на неё, понял? Она не виновата. Она жертва.

— Я знаю.

— Тогда вперёд. И надень чистую футболку.

Я сбрасываю. Смотрю на разгромленную кухню. Осколки. Щепки. Подушка на полу. Я дышу. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом иду в спальню. Натягиваю чистую футболку. Беру ключи. Выхожу.

Машина ревёт. Я гоню по ночной Москве, и каждая сволочь, которая меня подрезает, получает такой отборный мат в свой адрес, что стёкла запотевают. Я ору на светофоры. Я бью ладонью по рулю. Я представляю лицо Баркова и мечтаю, чтобы он оказался сейчас передо мной. Я бы ему показал, что бывает с теми, кто трогает моих людей.

Но сейчас — не он. Сейчас — она.

Я паркуюсь у её дома. Обычная многоэтажка. Обшарпанный подъезд. Домофон. Набираю номер. Гудки. Она не отвечает. Я набираю снова. Снова. Снова. Я не уйду. Я буду стоять здесь хоть всю ночь.

Щелчок.

— Да? — голос глухой, безжизненный, меня прям простреливает от этого голоса.

— Наташ. Это я. Открой.

— Зачем?

— Я знаю правду. Ты не виновата. Я люблю тебя, и я никуда не уйду. Открой, пожалуйста, или я вынесу эту чёртову дверь.

Пауза. Потом щелчок. Дверь открывается.

Я взлетаю по лестнице. Третий этаж. Дверь приоткрыта. Она стоит на пороге.