Пока я тебя не помню - Полина Дмитриева

После того воспоминания больше к ней память не возвращалась. Лишь однажды только, когда она сидела на диване на кухне, загнув одну ногу под себя, а второй болтая в воздухе, и читала книгу, а рядом сел Максим, накрыв ее ладонь, что лежала на диване, своей, она вдруг услышала в голове какой-то незнакомый голос, уверенно нашептывающий ей: «Я думаю, ты все правильно поняла. Он точно что-то скрывает.»

— Что? — Она повернулась к Максиму, потому что сначала подумала, что это он что-то сказал.

— Ничего. — Он пожал плечами, продолжая держать ее ладонь, а сам откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза.

Она снова посмотрела в книгу, а голос в ее голове зазвучал вновь: «И все эти подозрительные мелочи… Я согласен с тобой, что тут что-то не так.»

Она снова повернулась к Максиму, но он сидел, не шелохнувшись. И тогда она подумала, что ей все просто показалось. Это не было похоже на воспоминание, поскольку голова не разорвалась привычной уже болью. И вскоре девушка забыла об этом.

Дни тянулись, наполненные легкостью и влюбленностью, свободные теперь от прежних тягостных мыслей. Она и раньше не могла отвести глаз от Максима, снедаемая нетерпением, мучаясь от неопределенности, наслаждаясь каждым случайным его прикосновением. Но теперь он почти не отпускал ее от себя, когда был дома. Да ей и самой этого совсем не хотелось. И однажды, когда она вспомнила про Анатолия Петровича, она тут же выбросила его из своей памяти. Ей меньше всего сейчас хотелось, чтобы кто-то нашел ее и вернул к прежней жизни, какой бы она ни была.

Колени ее почти совсем зажили, последние корки отвалились, обнажив нежно-розовую кожу под ними. Плечо больше не давало о себе знать. И она чувствовала себя все более уверенно. Она уже не позволяла брать Максиму инициативу в постели исключительно в свои руки. Ей самой хотелось постоянно касаться его, целовать, понять, как и что нравится именно ей. Но ей, впрочем, нравилось исключительно все, что он делал, и она быстро поняла, что за внешней сдержанностью скрывается совсем другой Максим, чего никогда бы не смогла сказать раньше, наблюдая за тем, как он спокойно, привычными движениями обрабатывает ее раны, как готовит есть или что-то делает по дому. Он всегда казался ей собранным и серьезным, даже немного стеснительным, потому что, делая ей массаж, не позволял себе ничего лишнего. Но она ошибалась.

Она могла проснуться утром от того, что он забрался под одеяло и покрывает поцелуями ее тело. Еще не открывая глаз, она чувствовала, как тело ее горит от возбуждения, как его пальцы осторожно пробираются ей между ног и проникают внутрь. Он мог вдруг перестать готовить завтрак, усадить ее на стол и стянуть с нее одежду, и она забывала обо всяком голоде, дрожащими от нетерпения руками начиная раздевать его, потому что в этот момент в ней просыпался голод совсем иного рода. Он приходил к ней, когда она мылась в душе и, накрыв ее груди своими ладонями, прижимал ее к стене и принимался целовать ее шею и спину. И именно тогда она поняла, что это нравится ей больше всего: когда он так стоит сзади нее, и его пах упирается в ее ягодицы, и его язык блуждает по ее позвоночнику.

Она и сама иногда подходила к нему, когда он был чем-то занят, и нежно целовала его. У нее и в мыслях никогда поначалу не было его отвлекать, но потом она начинала так сильно желать его, что ничего уже не могла с собой поделать. И тогда, если Максим в этот момент стоял с лопатой во дворе, он отбрасывал ее в сторону, поднимал девушку на руки и нес ее в дом. А если же это случалось в доме, то случалось именно там, где их накрыло внезапной страстью.

Один раз так она подошла к нему, когда он занимался готовкой, спустила с него его почти бессменные бриджи, в которых он ходил по дому, и опустилась перед ним на колени, начала ласкать языком и руками его пенис, и Максим, еще первое время стучавший ножом по разделочной доске и пытавшийся сохранять сосредоточенность и самообладание, отбросил их в сторону и опустился к ней. Он раздел ее и, поддерживая за спину, уложил на пол. Но она перевернулась, села на него верхом и рукой, направив его пенис внутрь себя, застонала и начала медленно двигаться, положив ладони ему на грудь.

Это была идиллия, нарушить которую могла лишь работа Максима. В эти дни девушка провожала его до машины и маялась до следующего утра, пока он не будил ее, забравшись в постель. Она совершенно не знала, чем себя занять. С приготовлением пищи у нее не сложилось. Как и с уборкой — в доме было идеально чисто, и она даже не понимала, когда Максим успевает эту чистоту наводить. Особенно теперь, когда почти все свободное время они уделяли друг другу. Она видела иногда его со шваброй и тряпкой, пока сидела читала, но в ее представлениях уборка всегда занимала продолжительное время, а потому у нее не укладывалось в голове, как быстро Максим со всем справляется.

И вот в один из дней, когда Максим уехал на работу, она, дочитав последнюю книгу, которую он ей дал, бесцельно слонялась по дому, и взгляд ее наткнулся на лестницу, ведущую на второй этаж. И она решила, что пора наконец сходить и посмотреть, что там наверху.

Она подняла голову и увидела, что верх лестницы теряется в непроглядной темноте — свет с кухни просто не доставал до второго этажа. Она стала медленно подниматься по ступенькам, крепко держась за перила и высматривая на стенах выключатель, но его нигде не было видно. Сердце ее замерло в груди, хотя умом она понимала, что бояться нечего. Может быть, раньше, в прошлой своей жизни, она боялась темноты?

Последняя ступенька лестницы упиралась в стену, и девушка, ведя рукой по перилам, вдруг поняла, что они поворачивают направо. Остановилась и принялась шарить рукой по стене, и пальцы ее наконец наткнулись на выключатель. Вспыхнул свет, и она увидела справа перед собой еще одну ступеньку и крошечный коридор. Две двери по обе его стороны. А в конце коридора на стене висела картина. Она подошла к ней, как зачарованная, и замерла. Картина была похожа на ту, что висела