Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

— Ожоги, — произносит голос после долгой, мучительной паузы. — Сильные ожоги. Она попросила позвонить вам, когда пришла в себя. А… и ещё… — он замолкает, и я слышу, как он тяжело дышит, —...квартира ваш выгорела. Полностью.

Слова ударяют по мне, как ледяной волной. Дом сгорел. Мама в больнице. Вся моя старая жизнь, от которой я так бежала, настигла меня здесь, в этой уютной квартире, в новом мире.

— Я… я приеду, — говорю я, мой голос дрожит, но звучит твёрдо.

Это моя мама... Какой бы она ни была, это всё, что у меня осталось.

Я отключаюсь и сижу, не в силах пошевелиться, уставившись в пустоту. Вся моя новообретённая беззаботность, вся та лёгкость, которую я так ценила, рушится у меня на глазах.

Глава 30

Слова из трубки эхом отдаются в голове: «Ожоги… квартира выгорела…» Я сижу, как в ступоре, не в силах дышать, не в силах думать. Чувствую только ледяной ужас, который сковывает меня от кончиков пальцев до макушки.

Алина, видя моё состояние, на мгновение задумывается, что-то прикидывает у себя в голове, а потом выдаёт решительно:

— Собирайся, — говорит она, её голос тих, но твёрд.

— Что? — я смотрю на неё, не понимая, словно вынырнув из глубокого сна.

— Собирайся, говорю. Мы едем, — Алина встаёт и подходит ко мне. Она берёт мой телефон со стола, кладёт в мою руку и смотрит прямо в глаза. — Я с тобой. Одна ты туда не поедешь.

Её слова — это глоток воздуха. Я не одна. И это дорогого стоит.

Мы в дороге практически всю ночь. В голове у меня, как на повторе, одно и то же: мама в больнице, дом сгорел. Всю дорогу Алина молчит, лишь иногда касается моей руки, давая понять, что она рядом. К утру мы приезжаем в мой родной город. Он кажется чужим, серым, маленьким, как будто я уехала отсюда целую вечность назад.

Мы находим больницу. Там нас встречает врач, который и звонил мне. Его лицо серьёзное, он говорит о том, что состояние мамы тяжёлое, но стабильное, и нас могут пропустить в палату.

Когда я вхожу, то не узнаю её. Лицо обгорело, на руках и шее видны сильные ожоги, а голова перебинтована. Она лежит под простынёй, хрупкая, маленькая, и я вижу, как от страха она дрожит. Рядом с ней никого нет.

— Мама… — шепчу я еле слышно.

Она открывает глаза и смотрит на меня. В них нет привычной злости, только боль, страх и раскаяние. Она начинает плакать, и я подхожу к её кровати, беру её за здоровую, нетронутую ожогом руку.

— Дочка… прости меня… — её голос хрипит, и она начинает рыдать. — Виталя… он… он напился как всегда, — слова даются ей с трудом, — уснул с сигаретой… сам… сам сгорел… и я… я чуть не сгорела…

Она снова начинает плакать, а я, не выдержав, обнимаю её.

— Это меня бог наказал. За пьянку, за тебя. Я… я больше пить не буду… — шепчет она, её тело трясётся в моих руках. — Я всё поняла. Я не хочу так жить. Я не хочу…

Я глажу её по волосам, успокаиваю, хотя самой хочется кричать от отчаяния. Я не могу больше злиться на неё. Только жалость. И страх.

Через некоторое время она засыпает, обессиленная, а я выхожу в коридор. Алина сидит на скамейке, и я сажусь рядом. Я не знаю, что делать дальше.

— Маме на восстановление и лечение нужны деньги, — говорю я, и мой голос пуст. — Я не знаю, где их взять. У меня нет работы, у меня почти нет денег…

Я не представляю, куда её везти. Дома больше нет. Все вещи, все воспоминания, всё сгорело. Я растеряна, как никогда в жизни.

— Алин, — я смотрю на неё, сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Тебе нужно возвращаться. Я останусь здесь. Буду срочно искать хоть какую-то работу. А ты верни деньги. Мне сейчас не до того. И отдать тебе за них… я вряд ли когда-то смогу. Ты и так уже слишком много для меня сделала.

Я смотрю на неё очень сдерживаясь, чтобы не зареветь. Но Алина лишь качает головой.

— А ну отставить панику, — говорит она сурово. — Никуда я не поеду. Мы что-нибудь придумаем. И маму твою поднимем, и на курсы пойдёшь.

Слабо улыбаюсь, глядя на решительную Алину. Её слова звучат как спасительная мантра, но в глубине души я знаю, что это невозможно. Она сама поймёт это, когда осознает всю тяжесть ситуации.

Я отвожу её в хостел, несмотря на её протесты.

«Это наши общие деньги, Лиза! Поехали в гостиницу?» — повторяет она, но я непреклонна.

Мне нужно сохранить те немногие сбережения, что у меня есть. Мне нужно что-то отдать маме, пусть даже малую часть.

Спустя сутки, проведённые в атмосфере хостела, которая разительно отличается от уютной квартиры, я отправляюсь по делам.

Алина хочет поехать со мной, но я отказываюсь. Мне нужно решить с документами вопрос, навестить маму и поговорить с врачом наедине, узнать всё, без посторонних глаз.

В кабинете врача меня встречает тот же серьёзный, но сочувствующий взгляд.

— Мы со своей стороны сделаем всё возможное, — говорит он, листая какие-то бумаги. — Но я должен предупредить. Вашей маме нужны будут пластические операции. Не столько для красоты, сколько просто для того, чтобы она могла жить нормально, двигать руками, шеей…

Я киваю, а сама даже не могу предположить, какие это суммы. В моём мире эти цифры существуют только в новостях. Паника снова подступает к горлу.

В этот момент дверь в кабинет распахивается, и в проёме появляется запыхавшаяся, но сияющая Алина. Она смотрит на меня и, не обращая внимания на врача, подходит, хватает меня за руки и начинает говорить наперебой.

— Лиза! Деньги будут! Я всё нашла!

Я смотрю на неё, не понимая.

— Что ты нашла? — бормочу я.

Алина не может сдержать счастливой улыбки.

— Фонд! Я всю ночь искала и нашла благотворительный фонд, готовый полностью закрыть нам сбор. Хватит и на лечение, и на пластику, и на жизнь.

Врач с интересом наблюдает за нами, а я просто не верю в такое счастье.

— Какой сбор? — я смотрю на неё, и в глазах у меня уже наворачиваются слёзы.

— Сбор на помощь твоей маме. Я создала его ночью, — говорит Алина, её глаза горят от гордости и радости. — Там уже набралась приличная сумма, так что хватит на всё, Лиза!

Я