Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

class="p1">Она возвращается в номер из ванной, на голове полотенце, волосы мокрыми прядями выбиваются у висков. Щёки розовые от горячей воды, в руках пузырёк шампуня. Она даже улыбается — ничего не понимая.

— Ты мне названивала? — Она поднимает бровь, вытирая капли с шеи. — Я в душе была, не слышала.

Я смотрю на неё снизу вверх, едва дыша, и в какой-то момент понимаю: она понятия не имеет, что я только что пережила.

Глава 33

Несколько дней я почти не выхожу из номера. Хостел превращается в клетку и я сама в ней, как зверь в загоне. За дверью шумят люди, кто-то смеётся, хлопают двери, а у меня всё внутри холодеет. Стоит только подумать, что там — улица, где Андрей может появиться снова, и меня парализует. Пальцы немеют, дыхание перехватывает.

Алина таскает мне еду в пластиковых пакетах. Но я к ней практически не притрагиваюсь. Она ворчит, поддразнивает, но не сдаётся. Иногда смеётся, иногда злится, но всё равно заботится обо мне.

— Лиз, ты хоть в душ сходи нормально, я могу посторожить у двери, — прищуривается она, пытаясь вывести меня из ступора.

Но мне всё равно. Я не могу. Мне страшно!

Смотрю на себя в зеркало — впалые щеки, бледная кожа, синяки под глазами — и отворачиваюсь. Страх тянет вниз, будто холодная вода залила каждую клетку. Даже к маме не поехала. И это — хуже всего. Стыд давит, выворачивает нутро, но ноги будто отказываются идти.

Два вопроса грызут меня. Кто были те мужчины?

И почему Андрей был так уверен, что я небезразлична Марку?

Он же сам меня растоптал, уничтожил, сделал вид, что я — пустое место. На что он рассчитывал? Что за «хвост» за мной? Что я вообще сделала, чтобы оказаться в этой дурацкой ловушке?

Голова гудит от этих мыслей. Иногда мне кажется, что я слышу собственный мозг — как перегретый мотор, который вот-вот встанет. Я пытаюсь переключиться, но всё тщетно. И злюсь на себя ещё больше за то, что не могу вырваться из этого замкнутого круга.

Хорошая новость приходит неожиданно — операция мамы прошла успешно. Врачи улыбаются, хвалят её силу, даже говорят, что она восстанавливается быстрее, чем ожидали. Я сжимаю этот маленький кусочек радости, как спасательный круг.

Покупаю ей однушку на окраине. Не центр, не дворец, но там чисто, свежий ремонт, новые обои, плитка в ванной. Надёжная дверь, тепло в батареях — этого достаточно. Ещё удаётся найти сиделку, которая пару часов в день приходит помочь: приготовить еду, убрать, проконтролировать лекарства. И это стоит почти всего, что у меня есть. Кошелёк зияет дырой, но я хотя бы дышу ровнее. Мама в безопасности. У неё крыша над головой. Человек, который о ней заботится рядом. И это главное.

Только тогда, обессиленная, но с чуть более спокойной душой, я возвращаюсь в столицу. Алина рядом. Всю дорогу она подозрительно молчит. Обычно болтает без умолку, но сейчас сидит, смотрит в окно. Пальцы нервно перебирают ремешок сумки, ногти постукивают по коже, и в этом есть что-то тревожное, невнятное.

— Ты чего такая? — спрашиваю я, сжимая руки, чтобы не выдать собственного напряжения.

Она вздрагивает, потом отмахивается:

— Устала.

Не верю. У Алины слишком живые глаза, слишком легко её читать. А сейчас — будто закрылась за стеклом. Задумчивая, отстранённая, словно проглатывает слова, которые не решается произнести. И именно от этого тревога, которая вроде бы уже улеглась во мне, поднимается снова. Гулкой волной, давящей на грудь.

Стоит нам только вернуться, как Алина, едва успев сбросить пальто и поставить сумку у двери, скрещивает руки на груди и прищуривается:

— Ну и что дальше? Неужели опять в свою кофейню?

В её тоне сквозит лёгкое раздражение, будто она заранее знает мой ответ и готова меня за него отчитывать.

Но я поднимаю голову. И впервые за последние дни во мне — не липкий страх, не паника, а холодная, ясная решимость.

— Нет, — отвечаю твёрдо. — Пойду туда, куда ты меня так упорно звала.

Алина замирает. Её пальцы застывают на ремешке сумки, рот приоткрывается, глаза округляются.

— Серьёзно? — в её голосе слышится смесь удивления и… радости? Настоящей или показной — не знаю.

Я киваю.

— Серьёзно.

Внутри что-то странно шевелится. Мне и правда хочется увидеть всё своими глазами. Понять, что она скрывает. Почему столько намёков, туманных обещаний и упорства. Пусть даже это похоже на ловушку, зато там платят в разы больше, чем в моей дурацкой кофейне, где я пахала за гроши. И самое главное — там будут наши ребята. Мне это сейчас важнее денег, важнее всего: знать, что рядом кто-то есть.

Алина смотрит так, будто перед ней незнакомка.

— Вот это поворот… Лиза, ты меня пугаешь своей покладистостью.

Я дёргаю уголком губ, пытаясь выдать улыбку.

— Считай, ты была очень убедительной, — бросаю легко.

Хотя на самом деле внутри всё по-прежнему скрипит, как туго натянутая струна, готовая лопнуть.

На следующий день мы едем в офис.

Утро встречает морозным воздухом. В автобусе душно, стёкла затянуло мутным запотевшим налётом, и город за ними кажется размытым, серым, сонным.

Алина вновь тиха. Не болтает без умолку, не строит дурацких рожиц, не дразнит меня, как раньше. Сидит, прижавшись к окну, и смотрит куда-то вдаль. Иногда она улыбается — странно, сама себе, и тут же опускает глаза, словно боится, что я увижу лишнее.

Я щурюсь, вглядываясь в её профиль. Что с ней?

В животе неприятно крутит. Кажется, я делаю шаг в пустоту и неизвестность.

Страх никуда не делся. Он живёт во мне, шипит под кожей. Но я всё равно иду вперед.

Глава 34

Меня знакомят с рабочим местом. Небольшой стол у окна, аккуратный компьютер, стопки папок, телефон с десятком кнопок, запах полировки на мебели и чуть выветрившегося кофе из соседнего кабинета.

Всё вроде бы привычно — стандартная работа секретаря. Вводят в курс дела: звонки, записи, корреспонденция, отчёты. Простые задачи, ничего сложного. Но я всё равно сижу с каменным лицом и ловлю себя на том, что снова и снова украдкой кошусь на массивную дверь с табличкой «Директор».

Сердце каждый раз уходит в пятки, когда она скрипит и чуть приоткрывается, и внутрь заходит кто-то из сотрудников. Грудь будто сжимает невидимая рука: а вдруг? А вдруг именно там он?

Я пытаюсь себя урезонить: «Глупости. Просто паранойя. Всё это последствия пережитого».

Но тело меня не слушает. Ноги подрагивают, ладони холодные