Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

Марк отбрасывает полотенце и подходит к стойке с водой, наливая стакан. Его движения резкие, отрывистые, в них нет той медленной, завораживающей грации, которая была вчера.

— Я уже говорил, что ты наивна, Лиза, — бросает он с неприкрытым цинизмом, делая большой глоток воды. — Думала, что после ночи в моей постели мир перевернётся? Это просто секс. Хороший, не спорю. Но не более.

Эти слова бьют меня наотмашь, словно пощёчина. Я чувствую, как в глазах закипают слёзы, но я стискиваю зубы, не давая им вырваться.

— Тебе пора домой, — продолжает он, указывая на открытую дверь спортзала. — Твои вещи уже собраны.

Я оглядываюсь. На столе в гостиной лежат мои аккуратно сложенный вещи. А рядом с ними… пачка денег. Толстая, внушительная.

Моё сердце сжимается от боли и ярости. Он платит мне? За ночь? За мой первый раз? Это чудовищно. Это унизительно.

— Вот деньги, — с пренебрежением произносит Марк, как будто это нечто само собой разумеющееся. — Бери и возвращайся в свой город. Здесь тебе делать нечего.

Я смотрю на деньги, затем на него. В груди поднимается волна такой ярости, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Это уже не просто досада, это отвращение.

— Мне не нужны твои деньги! — мой голос срывается на крик, дрожит от неконтролируемой злости. — Я же не из-за них... Я же...

Марк цинично усмехается. Эта усмешка искажает его красивое лицо, делая его отталкивающим.

— Глупо. Очень глупо. Они тебе пригодятся, Лиза. Обязательно пригодятся, — его голос становится жёстче, словно он читает лекцию непонятливому ребёнку. — Андрюха всегда был жмотом. И сейчас, когда его болезнь стала достоянием общественности, а дела компании летят к чертям, он вряд ли даст тебе хоть копейку. А если и даст, то отберёт втройне.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю.

— Пресса уже все знает. И про его диагноз. И про то, что ты его внебрачная дочь. Ты здесь больше не нужна. Ты — обуза. И для него, и для меня.

Эти слова — удар под дых. Они выбивают весь воздух из моих лёгких. Он прав. Он прав в том, что я наивна. Прав в том, что он использовал меня, как и всех остальных.

— Может, когда-то ты включишь мозги, — продолжает он, и в его голосе звучит горькая усмешка, — и уже поймёшь, как устроен этот мир. Без розовых очков и глупых надежд. Только тогда у тебя появится шанс выжить в нём.

Я больше не могу это слушать. Я не могу больше смотреть на него.

Разворачиваюсь, слёзы буквально душат меня, застилая глаза. Хватаю свои вещи, игнорируя пачку денег, которая лежит рядом, словно ядовитая змея.

Прежде чем окончательно выскочить за дверь, я резко оборачиваюсь, чувствуя, как в груди закипает последняя капля ярости, превращаясь в слова.

— Подавись своими деньгами, Волков! И пусть я наивная дура. Лучше быть такой, чем таким уродом и чудовищем, как ты!

Вылетаю из его квартиры, не разбирая дороги. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с остатками боли от его слов.

Я ненавижу его. Ненавижу Марка Волкова больше всего на свете!

Ненавижу за его жестокость, за его цинизм, за то, что он разбил моё сердце, едва оно успело начать биться.

А больше всего — за то, что я позволила себе так поверить ему.

Глава 26

Как я добралась до дома, я не помню. Ноги сами несли меня по улицам города, пока, наконец, я не оказалась у знакомых ворот. Часы показывают раннее утро, и я надеялась, что все ещё спят, что смогу прокрасться в свою комнату и дать волю слезам в одиночестве. Но едва я открываю дверь, как в нос ударяет резкий запах алкоголя, смешанный с запахом сигар.

Андрей сидит в гостиной. Не в своём кабинете, не в спальне, а прямо посреди гостиной, окружённый пустыми бутылками и окурками. Его обычно безупречно уложенные волосы растрёпаны, галстук ослаблен, а глаза мутные и красные.

Он больше не скрывается, не притворяется добрым папочкой, которого я когда-то наивно мечтала обрести. Передо мной сидит сломленный, разъярённый зверь, и я чувствую, как моё сердце сжимается от страха.

Андрей поднимает на меня взгляд, полный неприкрытой злости, и в нём нет и тени отцовской любви.

— А вот и «доченька» вернулась, — цедит он сквозь зубы, хриплым, заплетающимся голосом. — Так сказать, возвращение блудной овцы, которая просрала мне такую схему.

Я замираю, мои слёзы останавливаются, уступая место холодному шоку. Какую схему?

— Хотя чего я ожидал от потомства тупой провинциальной алкашки, — он делает глоток из бутылки прямо из горла. — Твоя мать… такая же дура была. Но я всё же никак не ожидал, что ты поплывёшь и раздвинешь ноги перед Марком.

Мои глаза расширяются от ужаса и отвращения. Как он узнал?

— Хотя он, сука, всегда бабам нравился, — Андрей сплёвывает в сторону, его взгляд затуманен злобой. — Текли от него как кошки.

Я стою, как вкопанная, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он знает. Обо всём.

— Ты мне больше не нужна, девка, — продолжает он, тыча в меня пальцем. — Всё пошло не по плану. Я придумал эту болезнь — фальшивый диагноз, чтобы отвлечь акционеров и прессу, пока я готовил выход из игры. Фирма в дерьме, долги висят как гири, и я хотел свалить в другую страну, повесив всё на тебя и Марка. Ты должна была быть моей ширмой, наивной девочкой, которая отвлечёт внимание, пока я сматываю удочки. А ты что сделала? Разболтала всё этому ублюдку, подставила свою пизду и теперь он в курсе всего!

Он продолжает, его голос набирает силу, несмотря на алкоголь.

— Марк, сука, уже сдал меня прессе, акционерам, опроверг этот чёртов диагноз — теперь они знают, что я здоров как бык, и копают под меня. Я в полном дерьме, но так просто не сдамся. У меня ещё есть рычаги, связи, деньги, чтобы выкрутиться. Это война. И я уничтожу его...

Внутри закипает гнев. Я делаю шаг вперёд, не выдержав его обвинений.

— Ты использовал меня! — кричу, голос дрожит от ярости. — Я искренне верила тебе. Ты мог обрести родного человека, а вместо этого...

Он ухмыляется, его глаза блестят от злобы и расчёта.

— Какого родного, дура? Я тебя от силы пару недель знаю. Безденежье совсем мозги отшибает? Вали в свой Мухосранск, и только попробуй где-то рот раскрыть, что мы родственники, или интервью дать. Засужу так, что не