Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

Я вцепляюсь пальцами в бокал, и только тогда понимаю, как сильно дрожат мои руки. От страха? От ярости? От бессилия? От того, что я ничего не контролирую, а мне даже не объясняют, во что я ввязалась.

— Значит, ты всё равно не собираешься посвящать меня ни во что? — спрашиваю почти шёпотом, но в голосе колкая обида, подступающая злость. — Даже после всего, что я сделала? После того, как пришла к тебе среди ночи, рискуя всем?

Он усмехается. Коротко, криво. Это даже не усмешка, а скорее, рефлекс боли. Нечто между смехом и разочарованием.

— Ты не понимаешь, что ты только что сделала, — произносит он и наклоняется чуть ближе, опираясь локтями на колени. Его голос меняется. Становится тише, ниже. — Ты дала мне кусок пазла, которого мне не хватало. Теперь я знаю, что ты не играешь против меня. И это многое меняет.

Я резко поднимаю глаза.

— Но этого недостаточно, да? — перебиваю. — Я всё равно остаюсь вне твоей игры?

— Да, — отвечает он жестко. — И это трезвый расчёт. Я хочу, чтобы ты была вне линии огня. По крайней мере, насколько это сейчас возможно. Твоя безопасность… важна.

Я откидываюсь на спинку дивана, в горле встаёт ком. Его слова звучат как забота, но внутри всё сжимается: а вдруг я просто его удобная пешка? Бережно отложенная до нужного хода? Я смотрю на него внимательно. Он будто считывает мои мысли, потому что в его глазах мелькает резкая тень. Не раздражение, нет. Что-то похожее на боль.

Он вдруг меняется. Совсем незначительно, но этого достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Его лицо смягчается, но не теряет мужественности. Челюсть Марка расслабляется, но остаётся напряжённой, как у бойца, привыкшего держать удары до последнего.

Его фигура, мощная и угрожающе спокойная, будто сбрасывает с себя броню — не физическую, а ту, что носится годами: костюм из самоконтроля, сарказма и холодной отстранённости.

Это похоже на момент, когда хищник перестаёт рычать, не потому что приручён, а потому что ты единственный, перед кем он может быть собой.

— Пойдём на крышу, — негромко предлагает он. — Достали эти дела. Хочу просто с тобой время провести.

Я удивлённо смотрю на него, но подчиняюсь негласному зову, поднимаясь со своего места и следуя за ним.

Марк открывает массивную стеклянную дверь, и мы выходим на большую террасу. Свежий, озоновый аромат наполняет лёгкие. Ночной город раскинулся внизу, мерцая миллионами огней, словно рассыпанное по бархату чёрного неба ожерелье.

Он включает мягкий, приглушённый свет, который создаёт интимное золотистое сияние вокруг нас. Мы садимся в глубокие, невероятно удобные кресла, из которых открывается захватывающий вид.

И впервые за всё время его губы трогает лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая мгновенно смягчает его суровый облик.

— Иногда надо просто выключить голову.

Он переводит взгляд с города на меня, и в его глазах читается что-то такое, от чего по телу пробегает электрический разряд. Это приглашение, от которого воздух между нами начинает искрить.

— Давай забудем про всё хотя бы на час.

Я киваю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, растворяясь в ночной прохладе. Его близость, его взгляд, эта неожиданная мягкость в его обычно стальном голосе — всё это окутывает меня, затягивая в воронку обжигающего сексуального напряжения.

А ведь Марк прав, иногда стоит просто отключить голову. Может нам удастся просто поговорить и узнать друг друга получше?

Глава 22

Мы сидим на крыше, высоко над шумным городом, который теперь кажется далёким и нереальным. Воздух здесь прохладный, свежий. Мерцающие огни внизу создают гипнотический узор, от которого слегка кружится голова. Я держу бокал с вином, чувствуя его прохладу в ладони. Марк напротив, откинувшись в кресле, его силуэт кажется ещё более монументальным на фоне ночного неба.

— Расскажи что-нибудь… о себе, — говорю я, мой голос звучит чуть тише обычного. Я делаю глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по телу, ослабляя зажимы. — Я ведь о тебе почти ничего не знаю.

Он медленно поворачивает голову, его взгляд задерживается на мне.

— А тебе это интересно? — спрашивает он, его голос низкий, в нём играет некая усмешка. — Моя жизнь довольно скучна, Лиза. Работа, работа и ещё раз работа.

— Интересно, — настаиваю я, чувствуя, как внутри разгорается упрямство.

Марк усмехается, этот звук вибрирует в воздухе между нами.

— Знаешь, — начинает он глухо, его голос звучит неожиданно мягко, словно он делится чем-то сокровенным. — Я родился в таком районе, где если тебя не посадили к восемнадцати — ты уже аномалия.

Он делает паузу, его взгляд на мгновение застывает на мне, словно он проверяет мою реакцию, мою готовность принять эту неприглядную правду.

— У меня не было семьи в классическом смысле. Мать работала на трёх работах, чтобы хоть как-то вытащить нас с младшим братом из этого болота. Чтобы мы не утонули в нём окончательно. Она была… сильной. Очень сильной.

Его губы трогает кривая усмешка, полная горечи, когда он произносит следующее:

— Отец? Он просто был. До того, как ему проломили голову арматурой. Что-то не поделил с соседями по гаражам. Великая причина для смерти, правда?

Его цинизм обжигает, но я чувствую, что это не жестокость, а защитная реакция, броня, выкованная годами боли и разочарований. Его глаза, обычно такие проницательные, сейчас полны какой-то далёкой, застывшей тоски. В каждом его слове сквозит отпечаток пережитого, и я понимаю, что передо мной не просто успешный бизнесмен, а человек, вырвавшийся из ада.

— Но мне удалось вырваться, — продолжает Марк, его голос становится твёрже. — Не в одиночку, конечно. Меня буквально вытащили за шкирку. Один преподаватель в техникуме. Единственный человек, который тогда во мне что-то увидел, помимо грязи и злости. Он дал мне шанс. Не потому, что верил в чудо, а потому, что увидел во мне потенциал.

Марк делает короткий глоток вина .

— Я поехал в столицу. Без связей, без денег, без хоть какой-то поддержки. С одной потрёпанной сумкой и головой, набитой жаждой выбраться. Я чувствовал себя волчонком, которого выбросили в стаю голодных львов.

Он задумчиво вращает бокал в руке, и вино в нём медленно колышется, отражая огни.

— А там встретил Андрея, — его голос понижается, и в нём появляется сложная смесь ностальгии и горечи. — Такой же, как я. Такой же злой, такой же голодный до жизни и успеха. Только более... утончённый, что ли. У него слова были гладкие, мысли — чёткие, а взгляд — цепкий. Мы были как чёрное и белое, как две стороны одной