Развод с генералом драконов. Хозяйка таверны на краю Севера - Лилия Тимолаева

Почти.

Она подхватила ещё одно ведро и пошла вдоль стены, осматривая, что успело схватить пламя. Следы горючего были видны плохо, но достаточно. Не мальчишеская шалость. Не пьяный идиот с факелом. Кто-то знал, куда лить: низ стены, ближе к старому пристрою и направлению к складу. Туда, где огонь мог бы пойти вдоль просушенных досок и взять сразу несколько важных точек.

Зачистка.

Или попытка вскрыть защиту через хаос.

Сапоги тихо заскрипели рядом.

Кассиан вернулся.

Не один из его людей, не Бран.

Сам.

Без добычи.

Волосы припорошены снегом, плащ на одном плече прожжён искрой, лицо замкнуто до той опасной пустоты, которая теперь уже не обманывала Елену: так выглядит не спокойствие. Так выглядит ярость, поставленная на цепь.

— Ушёл? — спросила она.

— Да.

— Один?

— Нет. Минимум двое. Один отвлекал. Второй ждал у канавы.

— Значит, смотрели не просто так.

— Нет.

Он остановился рядом с ней у почерневшей стены, и на миг они оба одновременно посмотрели на один и тот же след — чуть более сухую полосу на брёвнах, где горючее взяло особенно быстро.

— Они знали дом, — сказала Елена.

— Или получили точный рисунок.

Она подняла голову.

— Откуда?

Кассиан промолчал.

И этого было достаточно.

Изнутри.

Значит, кто-то мог видеть планы. Или старые бумаги. Или просто знать хозяйство лучше, чем она думала.

Марта подошла ближе, всё ещё бледная, но уже собранная.

— Хозяйка… в зале люди.

— Какие ещё люди?

— Из посёлка. Услышали шум. Пришли.

Елена обернулась.

У ворот уже толпились силуэты. Пятеро. Потом ещё двое. Мужчина с фонарём. Женщина в пуховой шали. Подросток с лопатой. Кто-то из соседних дворов. Кто-то из тех, кто днём заходил за взваром. Кто-то просто с улицы.

Север, видимо, слышал пожар так же хорошо, как слух.

Освальд пришёл одним из первых.

Староста шагнул во двор, окинул взглядом стену, мокрый снег, почерневшие брёвна, людей Кассиана, саму Елену — в саже, с выбившимися волосами, с ледяным блеском в глазах — и только потом мрачно выругался:

— Ну, вот теперь это уже не похоже на несчастный случай.

— Удивительно проницательно, — сказала Елена.

Освальд даже не огрызнулся.

— Кто?

— Пока не знаем.

— Хольм?

— Слишком просто, — отозвался Кассиан раньше неё.

Староста бросил на него короткий взгляд.

— А вы, значит, уже тут.

— Уже.

Освальд кивнул будто самому себе.

— Тогда дело дрянь.

— Это вы так поддерживаете?

— Я так не вру.

Люди между тем не расходились. Один притащил ещё ведро. Двое мужчин начали носить песок к тлеющим углам. Женщина лет сорока, закутанная в тёмную шаль, подошла к Марте и без лишних слов протянула ей чистое полотно для рук. Подросток полез к крыше сарая, проверять, не осталось ли живого жара. Кто-то уже обсуждал, кого ставить ночью дежурить.

Елена стояла среди этого шума и вдруг чувствовала странное, почти страшное спокойствие.

Её дом только что пытались сжечь.

И вместо того чтобы остаться на пепелище одной, она получила людей.

— Не стойте, — сказала она громче. — Кто может — проверьте крышу и северную сторону. Кто не может — в зал, там горячий взвар. И всем, кто помогал, будет еда. Бесплатно.

Грета резко обернулась.

— Бесплатно?

Елена посмотрела на неё.

— Да.

Кухарка прищурилась. Потом фыркнула.

— Ладно. На этот раз даже я не буду спорить.

Бран вернулся через несколько минут, злой, запыхавшийся и без одного рукава на тулупе.

— Ушли в овраг, — бросил он. — Один хромал. Второй знал дорогу. Не местные дураки, а те, кто готовился.

— Видел лица? — спросил Кассиан.

— Нет. Иначе принёс бы.

Освальд мрачно почесал бороду.

— Хромого найдут. Север любит следы.

— Если не спрячут раньше, — отозвался Кассиан.

Елена слушала их и ощущала, как понемногу смещается сама ткань происходящего. Ещё несколько недель назад рядом с её именем звучали шёпоты о брошенной жене. Потом — насмешливое любопытство к столичной даме в развалюхе. Потом — осторожный интерес к хозяйке, у которой можно поесть по-человечески.

А сейчас?

Сейчас люди стояли в её дворе, таскали воду, поднимали песок, спорили о дозоре и смотрели уже не на генералскую бывшую.

На неё.

Это было почти непереносимо острым чувством.

Потому что доверие — штука страшнее любви. Его нельзя выпросить, нельзя купить, нельзя приказать выдать по контракту. Оно либо приходит после общей беды, либо нет.

Утро наступило серым и жёстким.

Северная стена ещё пахла гарью. В пристрое стоял дымный холод. Но таверна открылась.

Разумеется, открылась.

Елена спустилась в зал раньше всех, ещё до полного рассвета, и просто постояла там минуту, глядя на столы, печь, окна, на мокрые следы после ночной суматохи. Дом устал. Но стоял.

И вместе с ним стояла она.

— Вы вообще спали? — спросила Грета, входя с корзиной дров.

— Немного.

— Врунишка.

— А вы?

— Я старая северная женщина. Мне и не такое не спать доводилось.

Грета поставила корзину и вдруг, очень неловко для себя самой, добавила:

— Хорошо, что не сдались.

Елена подняла на неё глаза.

— Я бы предпочла, чтобы мне дали шанс выбрать это без пожара.

— На Севере так редко балуют.

Но в голосе кухарки было уже не прежнее испытующее недоверие. Там было что-то другое. Не нежность — Грета, вероятно, предпочла бы подавиться половником, чем проявить её так явно. Признание.

Через час в таверне уже было людно.

И не из-за пожара. Не только из-за него.

Люди шли посмотреть, да. Послушать. Понюхать горелую стену, если уж честно. Но они оставались. Заказывали еду. Спрашивали, как помочь с починкой. Старик-плотник из соседнего двора пообещал посмотреть балку у сарая “не за красивые глаза, а потому что у вас теперь тут людно”. Две женщины из посёлка, те самые, что вчера брали кашу детям, принесли свежий хлеб. Один солдат гарнизона оставил монету “на починку крыши” и смутился так, будто признался в любви.

К полудню Елена поняла, что происходит что-то большее, чем просто сочувствие.

Таверна становилась местом, которое начали считать своим.

Освальд пришёл после обеда.

Не один — с двумя мужиками из управы и писарем, молодым, нервным, слишком часто моргающим.

— Я решил, — сказал староста без предисловий, — что раз уж у нас тут поджоги и подлоги, то будем смотреть бумаги по-настоящему.

Елена опёрлась ладонью о стойку.

— Какая вдохновляющая перемена.

— Не язви. Мне вчера чуть полгорода не разбудили, пока спасали твою стену. Это уже общественное неудобство.

— И только поэтому вы здесь?

Освальд уставился на неё.

— Нет, хозяйка. Ещё и потому, что если бы ты вчера сдалась и сказала “пусть горит”, я бы сегодня сюда не пришёл.

Это было сказано грубо.