Развод с генералом драконов. Хозяйка таверны на краю Севера - Лилия Тимолаева

которой тянутся глупцы. Потом выяснилось, что через её круг начали проходить те, кто был связан с северной канцелярией и поставками.

— И вы не сказали мне раньше, — тихо произнесла Елена.

— Я не имел права.

— А сейчас, значит, имеете?

Он посмотрел на неё прямо.

— Сейчас вас уже пытались сжечь. Правила изменились.

Это прозвучало так просто, что спорить стало почти невозможно.

Почти.

Но спорить Елене сейчас и не хотелось. Хотелось понять, насколько глубоко уходила вся эта грязь.

— Она была с ним? — спросила она и сразу возненавидела себя за то, как глухо прозвучал голос.

Арден понял, о ком речь.

— Я не знаю.

— Неправда. Вы знаете достаточно, чтобы хотя бы догадаться.

Он отвёл взгляд на секунду.

— Я знаю одно, хозяйка: генерал не тот человек, который пускает женщину в сердце ради забавы. Но он тот человек, который способен стоять рядом с опасностью слишком долго, если считает, что держит её под контролем.

Это было почти объяснение.

Почти оправдание.

Почти повод поверить в то, что всё было не так грязно, как ей казалось в самые худшие ночи.

Но только почти.

Елена стиснула пальцы сильнее.

— И в этом списке опасностей почему-то всегда оказывалась я.

Арден ничего не ответил.

Молчание в очередной раз оказалось честнее слов.

Кассиан вернулся через час.

По тому, как распахнулась дверь, Елена сразу поняла: неудача.

Не полная. Но достаточно плохая.

На его плаще был снег, на рукаве — чужая кровь, на лице — усталость и та самая жёсткая собранность, которая появлялась у него, когда мир вокруг начинал напоминать поле боя, а не цепь отдельных проблем.

За ним вошли двое солдат и Освальд. Один из военных поддерживал под локоть раненого обозника. Живого. Уже хорошо.

— Их было трое, — сказал Кассиан, сбрасывая перчатки. — Двое ушли. Один мёртв.

— Мёртв? — переспросила Елена.

— Укусил яд, как только его зажали.

Арден тихо выругался.

— Подготовленные, — сказал он.

— Да.

Кассиан снял плащ и бросил на скамью. Только теперь Елена увидела, что на предплечье у него разрезана ткань мундира, а под ней проступает кровь.

— Вы ранены.

Он посмотрел на рукав так, будто забыл об этом.

— Царапина.

— Конечно. Все вы мужчины одинаковые. Если не отрубили руку, значит, “царапина”.

Грета уже шла с тазом и чистой тряпкой.

— Садитесь, генерал, — сказала она без особой почтительности. — А то у нас тут сегодня, вижу, вечер раненых драконов.

Кассиан хотел возразить. Елена это увидела заранее.

И опередила:

— Сели.

Он повернул к ней голову.

И на одну короткую, безумно лишнюю секунду в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на тень улыбки.

Потом он всё же сел.

Елена подошла ближе.

Рукав действительно был лишь рассечён, но кровь шла хорошо. Резануло по касательной, ближе к предплечью. Не смертельно. Но если не обработать, потом воспалится, а у таких мужчин, как Кассиан, всегда слишком много гордости и слишком мало привычки беречь себя.

Она взяла ножницы.

— Не обязательно резать мундир с таким удовольствием, — сказал он тихо.

— Не льстите себе. Я давно мечтала добраться до него без свидетелей.

Грета фыркнула у печи. Освальд кашлянул в кулак, явно пряча смех.

Кассиан молчал, пока она разрезала ткань. Но молчание это уже не было прежним. Не ледяной стеной. Скорее странным, напряжённым пространством между ними, где каждое слово могло бы стать ещё одной раной, а каждое молчание — почти прикосновением.

Рану промывали в небольшом кабинете за залом. Не потому, что нужно было уединение. Потому, что там было тише. А после пожара, подлога, моста и мёртвого диверсанта тишина начала казаться роскошью.

Елена вытирала кровь осторожно, но без нежности.

И всё же слишком ясно ощущала тепло его кожи, силу руки, напряжение мышц под ладонью. Аврорино тело помнило это. Помнило слишком хорошо. Не его ласку — её не было. Его близость. Его масштаб. То, как рядом с ним воздух всегда становится чуть тяжелее.

Это бесило не меньше, чем раньше.

— Арден говорил? — спросил Кассиан.

— Да.

— И?

— И многое из того, что я и так уже начала понимать, только теперь сложилось окончательно.

— Например?

Она подняла на него взгляд.

— Что Лиора была не просто красивой ошибкой при дворе.

Что-то изменилось в его лице. На самую малость. Но изменилось.

— Я никогда не считал её красивой ошибкой.

— О, как интересно. А чем же?

Он смотрел на неё спокойно.

Слишком спокойно.

— Каналом, который стоило держать ближе, пока я не пойму, через кого она работает.

Ножницы в её пальцах замерли.

Вот.

Вот оно.

Та правда, от которой женщине хочется сначала рассмеяться, потом ударить, а потом уже разбираться, почему от неё больно не только из-за лжи.

— Вы хотите сказать, — произнесла Елена очень ровно, — что всё это время играли?

— Отчасти.

— И не подумали, что мне было бы полезно знать, когда меня унижают не только ради салонной пошлости, но ещё и ради вашей стратегии?

— Подумал.

— И?

— Решил, что чем меньше вы знаете, тем безопаснее.

Она отложила тряпку.

Медленно. Очень аккуратно.

Потому что, если бы не эта осторожность, швырнула бы ею ему в лицо.

— Вы неисправимы, — сказала она.

— Да.

Ни отрицания. Ни защиты. Ни попытки выставить себя умнее.

Просто “да”.

Это обезоруживало хуже оправданий.

— Тогда объясните мне одно, генерал, — тихо сказала она. — Почему, если вы всё так прекрасно видели и просчитывали, я стояла при полном дворе как дура, пока вы резали мою жизнь на части перед людьми, которые уже заранее знали, как этим воспользоваться?

Он молчал слишком долго.

Елена уже почти отвернулась, когда Кассиан произнёс:

— Потому что я ошибся.

Сердце ударило сильнее.

Не от нежности. От невозможности услышанного.

— Повторите.

Он поднял голову.

И впервые с того дня, как она очнулась в теле Авроры, посмотрел на неё не как генерал, не как стратег, не как мужчина, который привык всё удерживать под контролем.

Как человек, которому тяжело даётся собственная правда.

— Я ошибся, — сказал он. — В том, что смогу держать всё сам. В том, что успею отрезать нужные связи раньше, чем они дотянутся до вас. В том, что сумею использовать холод как защиту, а не как оружие против того, кто стоял рядом. В том, что могу выбирать за вас и не платить за это ценой выше, чем считал.

У Елены перехватило дыхание.

Вот теперь он не оправдывался.

Вот теперь — признавал.

И от этого было почти невыносимо.

Потому что если бы он начал защищаться, спорить, говорить о долге и Севере, его можно было бы снова удобно ненавидеть.

А так —