Подводное течение - Али Стайлз

Потому что, когда она извивается и стонет, выставляя на всеобщее обозрение каждый восхитительный дюйм своего тела, именно ее лицо покорило меня. С каждым толчком я теряю себя в жаждующих глазах, умоляя о большем, чем мимолетный всплеск удовольствия.

Она хочет меня. Не секс. Не удовлетворение. Меня. Связь за пределами этого момента.

— Да, прямо здесь. Не останавливайся, — выдыхает она хриплым от надвигающегося взрыва голосом. Я хочу, чтобы у нее было это, было все.

Даже то, чего ты не можешь дать.

Да, но в этот момент я могу многое отдать.

Звезды мерцают в моей пустоте, воспламеняемые волной за волной тепла, распространяющегося по моему телу с каждым столкновением. Быстрее, сильнее, жестче. Мы идем вместе, ее пальцы царапают мою кожу, в поисках облегчения, пока...

— Шоу!

Ее эйфорический крик заслуживает отдельного сборника сочинений. Художественная симфония, которую я уже жажду слушать снова и снова. Я мог бы сделать все, что она захочет, но когда чувствую, как она удовлетворенно откидывается на шелковые простыни, я тоже позволяю себе расслабиться.

Прямо сейчас она хочет чего-то другого. И для человека, чье выживание зависит от восприятия этих ситуаций, я спускаюсь с высоты, зная, что понятия не имею, что это такое.

Я никогда не был здесь раньше.

Незнакомая боль задерживается в моей груди, когда она улыбается мне. Ее взгляд полон той пресыщенной вялости, которую я видел так много раз. Именно сейчас я получаю то, за чем пришел, испытывая облегчение от того, что все почти закончилось. Только на этот раз...

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Я не могу поверить, что это только что произошло, — тихо говорит она, в ее голосе слышится смесь благоговения и замешательства.

Я откатываюсь, чтобы отдышаться и унять боль за ребрами. Я не могу смотреть на нее, когда она приподнимается на локте рядом со мной. Она рисует замысловатые узоры на моей груди, очерчивая контуры моих татуировок, интересуясь каждой из них. Вопросы, на которые я никогда не отвечу, потому что, как и мои слова, доступ к моим работам ограничен. Я начал визуальную трансформацию, когда мне исполнилось семнадцать, рассказывая реальную историю, которую мне никогда не разрешали выразить.

Мои слова — это все то, чего я не могу сказать. Мои татуировки — это все то, чем я не могу быть. Вот почему моя настоящая душа вырывается из моих рук, умоляя, чтобы ее увидели.

— Я вижу тебя, сынок. Я знаю тебя.

Дедушка пытался. Он думал, что сможет спасти меня. Возможно, в каком-то смысле ему это удалось. Сохранил ту часть меня, о которой никто не знает, даже он. Ту часть, о которой никто не может никогда узнать.

— Шоу?

Я снова перевожу взгляд на ее лицо, наблюдая, как беспокойство вытесняет ее удовлетворенность.

— Я... — Она замолкает и отводит взгляд, ее лицо краснеет. — Черт, я не знаю, как это сказать. …

Ее взгляд останавливается на багровеющем синяке на моем боку, и я вижу в ней вину. Она винит себя в том, что причинила мне боль. Если бы это была другая жизнь и я был другим человеком, я бы поправил ее и успокоил. Сказал ей, что я таким родился. Что это не синяки, а просто свежие родимые пятна.

— Что? — Спрашиваю я, в основном, чтобы заполнить опасную тишину. Я не могу сейчас побыть наедине со своими мыслями.

Она делает глубокий вдох и проводит рукой по поврежденной щеке.

— Это все моя вина, — шепчет она. — Мне так жаль. — Она наклоняется и целует мои раны.

— Это не так, — говорю я. — Я согласился на это. Я взял деньги.

Она качает головой.

— Я не это имела в виду. Все... это. — Она машет рукой между нами. — Вначале я только притворялась, что ты мне нравишься. Я манипулировала тобой, чтобы мы могли использовать тебя. Но...

Она прикусывает губу, изучая мое лицо.

— Но?

— Я не знала.

— Что мне будет больно?

— Что это может стать реальностью.

Я принимаю жало ее признания без дрожи, даже демонстрируя изрядную долю сочувствия и удивления.

— Надеюсь, это по-настоящему, — говорю я с улыбкой. — Я имею в виду... — Я поднимаю простыню, чтобы обнажить наши тела.

Она тихо смеется, затем со стоном прижимается к моей груди. Прижавшись щекой к моему подбородку, а другой рукой обхватив мой живот, она прижимается ко мне так, словно этот момент тоже реален. Мои руки обвиваются вокруг нее, прижимая ее к себе, когда я целую ее в волосы. Что, если бы это было так? Что, если бы на одну долю секунды я не был так чертовски одинок?

Но это не так. Ее правда не имеет никакого отношения к моей.

— Клянусь, я не занимаюсь подобными вещами, — рассеянно говорит она. — Я даже серьезно не встречалась с парнем уже восемь месяцев. — Ее пальцы скользят по моему боку в нежной ласке. — Я все еще не понимаю, что происходит прямо сейчас.

— Тебе не нужно ничего говорить. Я понимаю.

— А ты? — Она наклоняется, чтобы видеть мое лицо, и я поднимаю голову достаточно, чтобы встретиться с ней взглядом. — Для тебя это тоже странно?

— Так странно, — говорю я с усмешкой.

Она улыбается в ответ и снова расслабляется.

— Я просто не хотела, чтобы ты думал… Я не знаю. Я бы никогда не позволила этому зайти так далеко, если бы это не было реальностью. Я не такой уж монстр.

Я стойко переношу удар. Мои губы даже не шевелятся в своей убедительной манере. Она никогда не узнает, что прямо сейчас лежит на моей совести.

— Я не думаю, что тебе стоит возвращаться, — продолжает она. — Это чудо, что они вообще тебя отпустили.

Ее пальцы нежно поглаживают мой бок. Я сосредотачиваюсь на маленькой трещине в ярко-желтом потолке, чтобы отвлечься.

— Я должен вернуться, — шепчу я.

Она напрягается, ее рука сжимается вокруг меня.

— Мы можем найти другой способ проникнуть внутрь. Мне невыносима мысль о том, что тебе снова причинят боль.

— Они купились на мою историю о том, что я провел ночь в Андертоу, чтобы побыть с тобой. Если я не вернусь, они поймут, что я солгал.

— И что? Если ты уйдешь...

— Они могут пойти за тобой.

— Шоу...

— Я возвращаюсь. Я сказал твоей матери, что сделаю это, и я держу свое слово.

Мои челюсти сжимаются от ее покорного вздоха, от того, как она зарывается в меня, словно я что-то стоящее спасения. Как она может на самом деле заботиться обо мне?