Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

— Я старалась тебя оставить в живых. Ты должен быть в сознании. Фере, да? Ну что ж… вот все полегли, а ты жив. Как ты и накаркал.

Раэ почувствовал шевеление над собой и прикосновение холодных пальцев к виску, который, кажется, был сожжен до мяса.

— Нам пора домой…Сам пойдешь или как?

И Раэ распахнул глаза. Да, она была над ним. С острием совни, торчащим из груди. С этим лучащимся недобрым светом взглядом. С вывалившимися из сетки волосами. И Раэ резко схватился за лезвие в ее груди, силясь вытолкнуть его из раны, чтобы совня вышла через спину. Руки ведьмы перехватили его запястья. Нет! Он стал вырываться и заламывать ей ладони. Нет! Он вытолкнет, вытолкнет совню из ее груди. Она истечет кровью! Истечет!

Над его головой раздалось то ли заклинание, то ли ведьма выбранилась. И Раэ ощутил еще одну вспышку рядом. У груди. Зашипела, зашкворчала его плоть. Но продолжал, продолжал, пока жив, ломать ей запястья.

*******************************************************************

Сначала он осознал, что связно мыслит. Затем вспомнил, что был убит. И как был убит. В последние мгновения своей жизни охотник лежал на опаленной мостовой, спешно зарастающей инеем, вцепившись в запястья верховной ведьмы. Ломал ей руки, чтобы она не успела справиться со своим смертельным ранением. Арнэ. Ларс. Гайю. Ксури. Весь отряд положили, больше не осталось никого, кто бы мог ей противостоять. Он увидел ее ледяной взгляд и огненную вспышку сорвавшейся с ее пальца шаровой молнии. Он помнил эту боль, краткий, совсем краткий миг, сильный ожог — дольше в ясном сознании никто бы не выдержал. Помнил свою последнюю мысль — «все!», словно искорку промелькнувшую в его голове. Все, отмучился…

«Я мертв, я мертв», — повторил про себя Раэ. От этой мысли ему стало беспокойно. Не так уж он хорош, чтобы попасть в рай. Он не Арнэ, не Ксури, не Ларс. И даже не Гайю. И за свою короткую жизнь у него не было возможности исправиться. А это значит, что он может не увидеть друга детства Матэ, который положил за него жизнь этой зимой, свою нареченную Иву, и других близких, ушедших до него. А ведь он перенес их потерю потому, что утешался встречей после смерти. Так же это могло значить, что к нему не присоединятся те, кто остался в мире живых, но рано или поздно тоже должны были попасть в рай — мать и деда Мейно. От этой мысли у него застучало сердце так, что он его почувствовал сквозь грудную клетку.

«Это невозможно, потому, что грудина у меня разворочена и сердце выжжено, — всплыла в уме вторая мысль Раэ, — или у моей души тоже есть сердце? Нет-нет, это бред какой-то». И тут он ощутил сильную жажду. Сглотнул так, словно во рту лежала пригоршня песка. А затем сквозь веки почувствовал дневной свет. Попытался раскрыть глаза, но это сразу не получилось из-за слипшихся закисших в углах глаз век, как это с ним бывало, когда он засыпал заплаканным. Он привычно, неосознанно стал тереть глаза. Затем раскрыл их.

Мягкий солнечный свет, приглушенный зеленью, лился в малое оконце над потолком. В солнечном луче плясала густая пыль.

«С чего это я не мертв?» — отрешенно подумал он. Это было неправдой. Он не раз и не два видел, какими доставляли в Цитадель тела охотников на нечисть, пораженных огненными шарами. Порой их обугливало так, что было невозможно опознать. Так же ему случалось ходить за теми, кто получал в боях ужасные ожоги… Так он что — уцелел? Что от него могло остаться? Он теперь калека?

Раэ поспешно вздел руки. На правой были мелкие волдыри, на второй — перчатка без пальцев. Снять забыли. Пошевелил ногами. Целы. Прислушался к себе. Не больно.

«Может, я все-таки умер и попал в ад?» — подумал Раэ.

Он подорвался на локте, его чуть-чуть замутило. Однако не отвлекло от того, чтобы осмотреться. Раэ обнаружил себя в скромной, если не сказать обшарпанной, комнатушке, на плоском тюфяке без подушки, замотанным в льняную простыню, неожиданно добротную. Небольшое окно под потолком, открытые балки… Вслушался. За окном ветер шумел в ветвях деревьев, слышались привычные лесные звуки.

Да где же это он?

Сама комнатушка явно была нежилой. По полу гуляли под теплым сквознячком хлопья пыли, на стене черной чешуей пустил узор грибок, а в углу валялось кучей то, в чем Раэ признал свою одежду. Сапоги с вопиющим слоем грязи, с заломленными голенищами, смятые в ком верхняя и нижняя туники, обе похоже что сорванные с него одновременно, обе горелые, и — о ужас, — небрежно брошенный доспех. Его шнуровка лопнула, и наборные чешуйки ламелляра, словно мусор, были рассыпаны по полу. Этого зрелища Раэ вынести не мог. Он словно услыхал у себя за плечом окрик наставника Вирраты «ты когда сбрую беречь научишься»? И это он говорил, когда бывал недоволен какой-нибудь неудачно увязанной чешуйкой или перетершимся шнурком. Если бы он сейчас увидел такое…

Раэ окончательно очнулся, вскочил с лавки, ухватился за перекрученный доспех, и тот посыпался опаленной кожей. Ну да, огненный шар должен был прожечь толстый чепрак насквозь, а заодно и самого Раэ до костей, до внутренностей… Раэ бросил остатки доспеха и схватился за грудь. Рывком содрал с себя плотную простыню, но ожидаемых ожогов не увидел. Кожа на груди оказалась по-детски чиста, бела и нежна. Значительно светлее, чем на боках и животе, где сколько-то удерживался прошлогодний загар. Так же на груди не оказалось уже привычных к пятнадцати годам редких золотистых волос. Не оказалось у него и бровей с ресницами на нежном, как кожа младенца, лице, где он уже привык прощупывать пушок на месте будущих усов и баков, которые ему так не терпелось отрастить. Выбрал из волос несколько опаленных пучков…

Сердце Раэ екнуло от внезапно поразившей его догадки. Он не выдержал, вскрикнул, почувствовал, что его опять замутило, и поспешно осел на пол. Нет, нет, только не так! Ему лучше было бы умереть. Простой естественной смертью, чем быть спасенным незнамо какой ценой…

И незнамо для чего.

Излечить от сильнейшего поражения огненным шаром его могла только сильнейшая магия. Такая, какой владеют только верховные ведьмы. Что же это получается? Это странное чудовище с насмешливыми глазами цвета ядовитой бирюзы… Оно