Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

за час до выезда, когда во дворе уже седлали коней, Ренн проверял дорожные ремни, а Артарион стоял у ворот в чёрном камзоле с серебром у высокого ворота и терпеливо изображал человека, который не думает о времени.

— Красивые вещи нельзя торопить, — сказала Тисса, затягивая последний стежок у запястья Элины. — Иначе они начинают мстить. Платья тоже.

Элина стояла перед тусклым зеркалом в маленькой швейной комнате, где всё пахло шерстью, мелом, горячим утюгом и сухими травами от моли. За её спиной на стене висели обрезки тканей: синие, бурые, тёмно-зелёные, серые. Ни одного белого.

Платье не было чёрным.

И всё-таки, когда Элина чуть поворачивалась, тени на ткани сгущались так глубоко, что подол казался вырезанным из ночи. На свету же проступал пепельно-серый блеск — глухой, не драгоценный, без желания понравиться. Высокий ворот закрывал шею. Рукава плотно облегали руки. На манжетах серебряной нитью были вышиты ветви боярышника.

Без раскрытой книги.

Без герба Рэйсов.

Только ветви — колючие, живучие, способные цвести даже возле холодных стен.

Тисса обошла её кругом, прищурилась и подтянула складку у талии.

— Не крутись.

— Я не кручусь.

— Ты дышишь с сомнением. Это мешает посадке.

Мира, сидевшая у окна с чашкой, фыркнула:

— Ты впервые обвиняешь человека в сомнительном дыхании?

— Нет. Но обычно они платят мне за право услышать правду.

Элина смотрела на отражение.

В доме Рэйс её одевали так, чтобы она не спорила с комнатой. Бледные цвета, мягкие линии, тонкие ткани, в которых легко зябнуть и трудно стоять прямо. В день бала ей дали чужое белое платье, и она вошла в зал надеждой, перешитой из милости.

Сейчас на ней было платье, которое не просило пощады.

Оно не делало её прекрасной в привычном придворном смысле. Не смягчало лицо. Не прятало худобу. Не обещало нежности. Оно собирало её заново: плечи ровнее, подбородок выше, руки спокойнее. В зеркале стояла не брошенная невеста, не бывшая дочь, не удобная ошибка дома Рэйс.

Просто женщина, которой больше не удалось бы незаметно поставить чужое кольцо на чужую руку и ждать, что она промолчит.

Тисса воткнула последнюю булавку в подушечку на запястье.

— Готово.

Мира поднялась и подошла ближе. На её лице не было обычной насмешки. Она долго смотрела на Элину, потом сказала:

— Хорошо.

От Миры это звучало сильнее восторга.

— Только не падай в нём красиво, — добавила лекарка. — Я не хочу резать такую работу, если придётся приводить тебя в чувство.

— Спасибо за заботу.

— Забота была бы, если бы я привязала тебя к кровати и не пустила в столицу.

— Это похищение.

— Иногда похищение — недооценённая лекарская мера.

Тисса взяла со стола узкую серебряную заколку и закрепила волосы Элины низко, у затылка. Ни локонов, ни драгоценных сеток, ни жемчуга. Только гладкая тяжесть тёмно-русых волос и одна заколка, похожая на тонкую ветку.

— Украшений не нужно, — решила Тисса. — Пусть они смотрят на лицо. Им будет неприятно.

Элина коснулась манжета с боярышником.

— А если я не выдержу?

Комната на мгновение стала тише.

Мира подошла к ней сбоку.

— Тогда выйдешь. Сядешь. Выругаешься. Вернёшься или не вернёшься. Выдержать — не значит стоять неподвижно, пока тебя режут.

Тисса поправила складку на плече.

— И не позволяй им называть это платье траурным.

— А если назовут?

— Скажи, что это не траур. Это остатки их надежды увидеть тебя мёртвой.

Мира довольно кивнула.

— Жаль, тебя выгнали из театра. Ты бы писала им отличные трагедии.

— Меня не выгнали. Я ушла.

— После того как бросила ножницы в главного распорядителя.

— Я промахнулась нарочно.

Элина вдруг улыбнулась.

Не широко. Не весело. Но впервые за несколько дней без боли в горле.

Тисса заметила и удовлетворённо поджала губы.

— Вот. Теперь можно ехать. Живая женщина в правильном платье опаснее десяти мёртвых родовых клятв.

Артарион ждал у ворот.

Когда Элина вышла на лестницу, разговоры во дворе стали тише. Не оборвались резко, как в императорском зале, где тишина всегда служила чьей-то власти. Здесь люди просто посмотрели.

Томас присвистнул, но Мира тут же шлёпнула его по затылку.

— Что? — возмутился он. — Я уважительно!

— Уважительно молчат.

— Тогда зачем вы сами всегда говорите?

— У меня возраст и дурной характер. Мне можно.

Элина спустилась вниз.

Артарион не подошёл сразу. Он стоял у коня, держа поводья, и смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, но привычка молчать первой выставила стражу у его рта.

Сегодня он выглядел иначе.

Тисса всё-таки сделала своё. На чёрном камзоле Артариона серебряная нить складывалась не в украшение, а в почти стёртый знак: раскрытое крыло, пересечённое трещиной. Знак Морвэйнов. Неяркий, будто найденный под пеплом. Высокий ворот скрывал рубец у горла и проклятую метку на груди, но не скрывал самого главного: этот человек пришёл не как изгнанник, которому позволили появиться у края чужого праздника.

Он пришёл как род, который отказались хоронить до конца.

— Тисса была права, — сказала Элина.

— В чём?

— Вам идёт память людей, которые ещё не разучились шить.

Артарион посмотрел вниз, на серебряный знак у своей груди.

— Она угрожала пришить его прямо на мне, если я буду спорить.

— Вы спорили?

— Недолго. Иглы у неё были под рукой.

Элина почти рассмеялась, но удержалась. День был слишком острым для смеха.

Ренн подвёл ей коня — тёмную кобылу с белой отметиной на лбу.

— Спокойная, — сказал он. — Не любит резких движений и людей с громкими голосами.

— Мы подружимся.

— Она кусает, если ей лгут о сахаре.

— Тогда точно.

Мира подошла последней. В руках у неё была маленькая сумка из тёмной кожи.

— Настой, мазь, соль, игла, сухарь, корень от обморока, корень от чужой магии, корень от глупости.

Элина подняла брови.

— От глупости?

— Нет такого. Но я продолжаю искать.

Она сунула сумку Ренну.

— Ты проследишь, чтобы они оба пили вовремя и не делали вид, что боль — это семейная черта.

— Прослежу, — сказал Ренн.

— Врёшь плохо, но старательно.

Мира повернулась к Элине.

Её лицо стало серьёзным.

— Если рука начнёт темнеть, сразу скажешь. Если услышишь следы в вещах, не трогаешь. Если увидишь Селесту, не бросаешься. Если увидишь Дамиана, тоже не бросаешься, хотя это, возможно, сложнее.

— Я не собираюсь бросаться на Дамиана.

— Вот это меня и тревожит. Женщины, которые ничего не собираются делать, чаще всего делают самое интересное.

Артарион взял поводья своего коня.

— Мы вернёмся до рассвета.

Мира посмотрела на него так, что любой другой человек немедленно проверил бы завещание.

— Ты вернёшься живым. До рассвета — желательно, но вторично.

— Постараюсь.

— Плохое слово.

Элина и Артарион одновременно посмотрели друг