Право имею - Айлин Лин

В передней Горчакова-младшего встретил не лакей, а кухарка Пелагея с лампой в руке. Лакея отец рассчитал две недели назад, сказав, что «времена нынче не те, чтобы держать у двери целого человека только для отворения». Пелагея, шаркая стоптанными туфлями, помогла снять шубу и сообщила, что князь в кабинете.

Андрей не спросил о мачехе, как там себя чувствует Софья Аркадьевна, его не волновало вовсе. На второй этаж поднялся быстро, перешагивая через ступеньку.

В кабинете было холоднее, чем обычно. Угловая печь грела слабо, видно, на этом тоже экономили. На письменном столе горела керосиновая лампа. Отец сидел в своём кресле и разбирал какие-то бумаги.

— Я ждал тебя ещё в воскресенье, — бросил он вошедшему сыну, даже не повернув головы.

— Я был занят, — небрежно ответил Андрей.

— Чем именно ты был занят, я знаю.

Андрей, дёрнув плечом, прошёл к креслу, не дожидаясь приглашения. Сел и закинул ногу на ногу. Сегодня он был в новом галстуке, правда, повязанном впопыхах.

Алексей Дмитриевич медленно убрал документы в сторону и только тогда посмотрел на сына. Под глазами князя пролегли тени, в уголках губ резче обозначились морщины; на висках за последний месяц прибавилось седины. Но взгляд остался тем же: цепким и расчётливым.

— Что ты теперь собираешься делать с ней?

Уточнять, о ком речь, не было необходимости.

— Я приставил к ней человека.

— Всего лишь одного? — вскинул брови Андрей.

— Одного.

— Только наблюдать?

— Да.

Андрей раздражённо выдохнул. Полез в карман за портсигаром, открыл, закрыл и, так и не решившись под тяжёлым взором князя закурить, убрал обратно.

— Отец, ты же понимаешь, что эта девка с нами сделала⁈ Меня перестали звать в дом к Шуваловым. Сегодня дали понять, что в Аничков меня больше не ждут. Завтра, если так пойдёт, мне закроют двери в клуб. Я и так уже неделю не показываюсь у Кюба, потому что в прошлую субботу от меня на глазах у всех отвернулись Никольские. А это всего лишь вшивые Никольские!

— И? — приподнял левую бровь Горчаков-старший.

— И ты говоришь мне, что велел только наблюдать? — Андрей резко качнулся вперёд. — Отец, после всего, что эта самозванка устроила, просто следить недостаточно. Её надо убить!

— Андрей, — тяжело обронил глава семьи.

— Что?

— Угомонись. Я и без тебя знаю, что мне делать и как.

— Тогда расскажи, чтобы я понял твой замысел.

Князь с минуту сверлил сына немигающим взглядом, но всё же решил ответить:

— Что же… До конца марта мы ничего предпринимать против Оболенской не станем. Ни-че-го, — по слогам повторил он. — Нынче самое разумное — просто ждать и наблюдать. Куда ходит, с кем говорит. Чую, Завьялов сейчас не вполне уверен, начинать ли ему по мне отдельное дело или ограничиться Лушковым. Если в этот период с графиней Оболенской хоть что-то случится, Завьялов поведёт меня на Шпалерную. Прокурор только этого и ждёт. Любой мой шаг сейчас сработает против меня. Если вдруг Александра станет угрозой… Тогда я начну действовать. Мне надо продержаться до первого апреля. Как получу деньги, сразу покину страну.

Андрей встал, прошёлся туда-сюда.

— А Анисим Поликарпович?

— Что Анисим Поликарпович?

— Что ты ему пообещал за подобную услугу?

— Квартиру для дочери с детьми. На Петроградской, в две комнаты. Оплатить врача для неё же, болеет она.

— И ради этого он пошёл за тебя на Шпалерную? И что же? Слово сдержишь? — ехидно прищурился Андрей.

Алексей Дмитриевич молчал, взвешивая, насколько можно довериться наследнику.

— Сдержу, — не моргнув глазом, солгал он в итоге.

Горчаков-младший, жутко недовольный решением родителя, открыл было рот, чтобы возмутиться, но князь его опередил.

— И кое-что ещё. Я долго думал, и принял непростое решение… Слушай со всем вниманием. В день обыска ты сказал несколько интересных вещей. Поверь, мне всё слово в слово пересказали…

Андрей напрягся, замерев напротив стола.

— И что с весны ты живёшь отдельно, и что никоим образом к моим делам непричастен. С твоих слов был сделан однозначный вывод — тебе плевать на меня, главное, спасти свою шкуру… Всё это стало для меня открытием, чтобы собственный ребёнок, да ещё вот так… — мужчина встал, чтобы быть вровень с отпрыском. — Итак, отныне не проси у меня денег и помощи в своих делах. И даже не думай пойти и что-то про меня лишнее вякнуть. Иначе отправишься в ад вместе со мной. Уяснил?

Молчание было долгим.

— Ты меня выгоняешь? — судорожно сглотнул вдруг ставшую вязкой слюну Андрей.

— Отпускаю на все четыре стороны… Повторюсь, чтобы не было недопонимания. До конца марта ты не делаешь ничего. Сидишь тихо, а когда твоя мачеха родит, приедешь засвидетельствовать почтение. После получишь пять тысяч и свободен, отправляйся, куда твоя душенька пожелает. Но не со мной. Отныне ты сам по себе.

— Ты не можешь так со мной поступить… Не посмеешь… — проблеял Андрей, по спине поползли противные холодные мурашки.

— Сынок, мой тебе совет: всегда думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Особливо против тех, кто тебя кормит. Всё, ступай.

Андрей замялся, порывался возразить. Но всё же пошёл на выход. У порога обернулся.

— Ты об этом ещё пожалеешь, — прошипел он.

— Имей в виду, за тобой тоже приглядывают. Один неверный шаг и я не посмотрю, что в твоих венах течёт моя кровь.

Андрей ничего не ответил, вышел вон, громко хлопнув створкой, аж стёкла в окнах задрожали.

Алексей Дмитриевич снова сел в кресло, взял перо, задумчиво повертел его в пальцах, затем придвинул папку с бумагами и углубился в работу.

Через полчаса в дверь негромко постучала Пелагея.

— Ваше сиятельство, Софья Аркадьевна просили узнать, не отужинаете ли с ней сегодня.

— Сейчас приду.

Кухарка ушла. Князь сложил листы в папку и, убрав её в нижний ящик стола, запер на ключ. Поднялся, оправил сюртук, потушил лампу и вышел из кабинета.

Софья Аркадьевна ждала его в малой гостиной. В бледно-голубом домашнем платье, с гладко убранными волосами и нежной улыбкой на бледном лице.

На столике стояла чашка чая.

— Андрей сильно разозлился? — спросила она, глядя на севшего рядом с ней супруга.

— Это ещё мягко сказано. Но пусть учится отвечать за свои слова.

— Вы уверены, что он будет вести себя подобающе? — приподняла тонкие брови женщина.

—