Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

короля танцпола, но моя чемпионка по самообороне реагирует быстро — заламывает ему руку, заводя ее за спину, и тут же находит меня взглядом. Она улыбается. Хоть и видно, что немного напугана. Она не выносит, когда посторонние нарушают ее личные границы и пытаются прикоснуться. Мужик голосит. Он еще не знает, что на сегодня его песня спета.

Мне требуется все мое терпение, чтобы не сломать нос ублюдку, но кулаки уже сжаты так, что чувствую растянувшуюся кожу на костяшках. Целую бойкую похитительницу мужских сердец в губы и максимально нежно, насколько могу, прошу ее:

— Милая, дальше я сам. Идите с девочками за стол. За малявками смотрите. А мы выйдем на улицу, подышать.

Заламываю наглецу руку еще сильнее. Хруста пока не слышу, но знаю: ему должно быть адски больно. Будет полезно.

— Пожалуйста, не бей его, — теперь просит Варя. — Обещай.

— Ага, — формально я не даю ей слово держать руки при себе.

Романов стоит рядом и потирает ладони, когда в нашу сторону выдвигаются четверо друзей недоухажера Вари. Движения четкие. Суетливые. Достаточно скоординированные, чтобы доставить нам небольшие хлопоты, если полезут в драку. Сдерживаю внутреннего зверя, чтобы обойтись без кровопролития.

— Отпусти ты, — орет мужик, отошедший от первого шока.

— Парни, мы заберем нашего друга? Потанцевать он хотел. Ничего такого, — идет на мировую один из подошедших парней в лощеной белой рубахе и чрезмерно узких джинсах. Мои причиндалы аж съеживаются от одной только мысли, что я могу засунуть их в неудобную тесную одежду.

— Ему нужно остыть, раз с первого раза не понимает, придется в этом помочь.

Вывожу мужика в полусогнутой позе на улицу. В нашу сторону как раз идут опаздывающие Лиза с Настей и Герман. Друзья все еще орущего мужика пытаются вывезти разговором досадный конфликт в праздничную ночь, но им никто не отвечает. Что Тема, что Гордей их игнорируют и блокируют подход к их товарищу.

— Вот и наш травматолог подоспел, — киваю Герману, — А вы, девчонки, идите-ка к остальным. У нас тут мужской разговор.

Когда Настя с Лизой уходят в гостевой дом, отпускаю мужика. Он поскальзывается, но быстро встает, держась за повисшую руку. Не даю ему опомниться, зачерпываю рукой снег и со всей дури намыливаю им его рожу, второй рукой удерживая за потную шею.

— Успокоился или нужна добавка? Руки бы тебе переломать, да не буду свои марать и праздник портить. Дальше отмечаешь с своем номере.

— Да с чего это? Мы заплатили за банкет и будем веселиться, пока сами не уйдем, — мужик и не думает залечь на дно, так и жаждет предоставить работу Герману Валерьевичу. — Где тут охрана?

— Я и есть охрана. Еду с банкета принесут в номер. Нормально здесь веселятся, когда не пристают к чужим женщинам.

— А у нее на лбу не написано, что чужая! — Он буквально на глазах становится все храбрее и даже с полусогнутой рукой пытается изобразить бойцовскую стойку, смахивая с лица остатки тающего снега. — Кольца на пальце нет, значит ничья.

Делаю шаг к болтливому кавалеру, разминая шею до хруста позвонков. Расправляю плечи. Смотрю на часы, не хочу пропустить бой курантов. Да и холодно на улице. Пора заканчивать.

Мужик от этого жеста нервно сглатывает, но руки все также держит перед собой. Я же не встаю в бойцовскую стойку, она мне не нужна. Я хоть и взбешен, но драться со слабым противником не в моем стиле, а вот проучить и навсегда отбить желание лапать девушек против их воли и заглядываться на несвободных — без этого никак.

Гордей присвистывает и растекается губами в улыбке. Знает меня, засранец. Если я становлюсь максимально спокойным в предстоящей драке, это плохая примета для противника. Очень плохая.

— Фальшиво песни поешь. Ноты не тянешь. Говорят, плохому певцу яйца мешают.

— Танцору.

— Санек, да успокойся ты уже! — фыркают из толпы. Поздно.

Мои парни не дают бойцам-собутыльникам вмешиваться, но те только делают вид, что будут нас разнимать. Трусливые. Были бы другими, давно бы стояли рядом с другом.

— Так вот, Санек, как поросенку сейчас быстро сделаем чик-чик, — невидимым ножом рассекаю воздух дважды, — и готово, — конечно, я его пугаю, импровизируя с шутливыми угрозами, но ему пока об этом знать рано. — Герман, сходи за ножом, а я пока воспитательную беседу проведу.

Германа я знаю давно, уважаю, но он еще ни разу не участвовал в таких “разговорах”, он только занимался их последствиями: штопал, вправлял кости, гипсовал. Сейчас ему явно не по себе, и я придумываю предлог, чтобы его отослать.

Санек же переводит взгляд с меня на удаляющегося быстрым шагом Германа, потом на моих друзей, которые пожимают плечами и кивают головой, подсказывая очевидное: такая твоя доля, наш пацан не шутит.

— Да пошли вы!

Храбрец не бросается в бой. Он бросается наутек. Догоняю его в несколько прыжков, наступая на его ботинок и край штанины, из-за чего он с визгом плашмя падает на живот, а верх штанов месте с трусами оголяют его задницу. Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Ты уже и штаны с трусами снял, Санек. Молодец. За инициативу хвалю, — не даю ему ни встать, ни натянуть штаны обратно. — Такие, как ты, силой берут то, что им не дают, да? Девушки же сильно сопротивляться не смогут. Знаешь, что мы с такими делали на зоне?

— Что?! — он визжит натурально, как поросенок.

— Мужики, ну, это уже совсем не смешно!

— Да он уже все понял!

— Я иду за охраной, — один из дружков сбегает более удачно, чем Санек, который трясется не от мороза на улице, а от животного страха.

Этого я и добиваюсь: чтобы это животное, иначе его не назовешь, стало дрессированным и не лезло, куда не надо. Мужик мечется на снегу и не теряет надежду вырваться, но я держу крепко.

— Что?! — голос поросенка тухнет, в то время как вся морда, прижатая к снегу, становится пунцовой. — Не надо, пожалуйста…

Когда я ставлю его на ноги, он смотрит с надеждой на своих оставшихся друзей, но не получает поддержки — те отводят взгляд из-за спин Гордея, Темыча и активно качающего головой Германа, вернувшегося с ножом. Он тоже не верит, что я это сделаю. Но нож прихватил.

— Заканчивай уже, есть охота, — ворчит Дружинин.

— Нас в детстве за шалости задницей в крапиву сажали. Так что тебе, можно сказать повезло, — говорю я и закидываю его в самый высокий сугроб.

— Это что анестезия такая изощренная? — подходит ко мне Герман и тянет за руку подальше от испуганного отморозка, думая, что