Мой хвостатый избранный, или Курс на Бездну - Айштария Райс

Глава 8

Тот, кого должны были отдать Бездне Ариан

Я не спал почти всю ночь.

Хотя Рейна дышала уже ровно, хотя напряжение ушло из её лица, а пальцы, всё ещё лежавшие в моей ладони, больше не дрожали от внутренней перегрузки, я не мог заставить себя закрыть глаза надолго. Слишком многое изменилось за один день. Слишком быстро. Слишком глубоко.

Я лежал на боку рядом с ней в тихих покоях Май-Нур и смотрел, как тонкий серебристый свет течёт по стенам, как жилы храма пульсируют в лунном ритме, как под веками у неё иногда едва заметно движутся глаза, будто даже во сне она не перестаёт что-то вычислять, изучать, сравнивать.

Рреэй-на…

Я медленно прокатывал её имя внутри себя, почти как вкус, почти как молитву. Оно уже успело стать частью его дыхания. И это было так странно, так невыносимо правильно, что временами я боялся даже думать об этом слишком ясно — вдруг спугнёт.

Но нет. Мир ответил. Май-Нур донесла отклик.

И её рука в моей была реальнее любой давней мечты.

Я смотрел на неё и всё ещё не до конца верил, что не ошибся. Что там, в шторме, когда Завеса рвалась под чужим напором, я действительно услышал не просто зов о помощи, не просто человеческую искру на краю гибели, а тот отклик, которого ждал всю жизнь, сам уже почти перестав понимать, чего именно жду.

Я помнил этот миг слишком ясно.

Вода вздыбилась под ветром. Течения метались неправильно. В глубине шла рябь по самой ткани границы, и вся моя сущность сжималась от ощущения надвигающегося разрыва. Я уже тогда чувствовал, что с Завесой происходит что-то не то. Слишком часто в последние годы. Слишком грубо. Слишком целенаправленно. Искажения хорошо маскировались под естественную реакцию пространства в месте аномального уровня силы. И даже со средним уровнем развития энергоконтуров души их нельзя было ощутить. Но тот шторм был иным даже на фоне остальных — словно кто-то не просто трогал границу, а пытался проткнуть её изнутри и снаружи одновременно, сделав из нашей исторической защиты инструмент манипуляции пространством.

А потом в этом хаосе вспыхнула она. Не светом даже — узнаванием.

Её энергия ударила сквозь бурю не как чужая. Чужих я чувствовал и раньше: отбившиеся от группы охотники на глубинных чудищ, потерявшиеся детей, раненые стражи, левайит в медитации-сонастройке, мирэн при дворе, которые мне с вежливой настойчивостью предлагали “рассмотреть ближе” преимущества брачной связи, предлагая мне иллюзорный выбор лишь из-за моего происхождения. Все они были отдельными, различимыми, иногда красивыми, иногда сильными, иногда опасными. Но никогда — своими.

А здесь вдруг словно внутри разорванного мира открылся единственный верный путь.

Тонкая сиреневая линия в ярости шторма. Словно свет Май-Нур. Живая. Упрямая. Сильная. Сдержанная до боли.

И такая отчаянно не желающая умирать, что я в тот же миг понял: если не дотянусь — это будет конец не только для неё.

Для меня тоже.

Тогда я ещё не знал её имени. Не знал лица. Не знал, что упрямая двуногая дева с глазами цвета далёких зимних океанских вод сумеет за один день пройти путь от раздражённой настороженности до тихого признания “мне нужен Ариан”.

Но уже в тот миг я знал главное: это она.

Моя пара. Мой резонанс. Моя невозможность и моя истина.

Странно было признавать это сейчас, когда в комнате было так тихо, а Рейна, обычно резкая, насторожённая и собранная, спала, чуть повернув голову ко мне, словно даже во сне искала меня. Но самой страшной не была внезапность встречи.

Страшным было другое.

Что до неё я почти смирился с мыслью: для моего народа я, возможно, так и останусь тем, кого Мир не признал до конца.

*****

Мысль о матери пришла сама собой, как приходила всегда в моменты, когда всё внутри становилось слишком полным.

Её лицо я помнил смутно. Не черты даже, а ощущения. Светлые руки. Очень тёплый голос. Упругие плотные текриды цвета лиловых ягод острова с редкими отдельными розовыми нитями.

Запах соли, ночных цветов и лунной воды.

Её звалиЛиарэя. Она и правда была странной — по меркам Дома Тэйл-Наар, по крайней мере. Слишком мягкой. Слишком тихой. Слишком мало любила блеск двора и слишком часто искала одиночество там, где другие мирэны предпочитали окружение из фаворитов и мужей, музыку, яства и смертельные бои океанских питомцев.

Я помнил, как однажды, ещё совсем маленьким, циклов четырёх, проснулся и не нашёл её в покоях. Испугался, выбрался на сушу и увидел на берегу. Она иногда брала меня с собой, поэтому я знал это место.

Она сидела на камне под луной в двуногой форме, обняв колени руками, и смотрела на линию горизонта так, будто ждала, что оттуда кто-то вернётся.

Тогда я не понял, что именно вижу. Просто подошёл ближе и замер, поражённый тем, как красиво выглядит мать на суше. Почти как левайит Май-Нур. Только печальнее.

Она обернулась, увидела меня, улыбнулась — той особенной улыбкой, в которой всегда было много нежности и немного боли, — и поманила к себе.

Я сел рядом. Она долго молчала, перебирая мои мягкие волосы, не такие как у неё.

Потом сказала:

— Никогда не стыдись того, что в тебе больше одного пути. И не корись.

Я не понял. Спросил, что это значит.

Она улыбнулась тихо, поцеловала в лоб и не ответила. Попросила запомнить слова.

Вскоре её не стало.

Позже, уже гораздо позже, я пытался спрашивать о ней у наставниц, у тёти, у служанок, у старых хранительниц семейной памяти. Ответы были одинаково скользкими.

Она ушла к душе Мира. Она была больна сердцем. Была слаба. Некоторые даже радовались, что слабая ветвь королевского рода зачахла. И недовольно косились на меня. Я был мал, сначала не понимал, просто помнил. Чтобы понять позже.

Даже её имя в семье произносили редко, почти неохотно, как будто вместе с ним всплывало что-то, о чём удобнее было забыть.

Я слышал её имя только от очень старых слуг и один раз — в шёпоте левайи, которая, увидев меня двуногим на лунном берегу, побледнела и пробормотала: “Совсем как она…”

Я не знал правды. Не знал, почему о смерти матери в Доме Тэйл-Наар говорили так, будто закрывают створки раковины. Не знал, почему некоторые старшие мирэны отводили глаза, а мужчины из старой стражи замолкали, стоило мне войти в зал, где обсуждали прошлое. Не знал, отчего тётя-королева иногда смотрела