Мой хвостатый избранный, или Курс на Бездну - Айштария Райс

Но молчание слишком редко бывает невинным. Давно это понял.

В её исчезновении было что-то, о чём здесь предпочитали не говорить. И, возможно, однажды мне придётся узнать — даже если ответ ранит сильнее, чем неизвестность.

Поэтому я вырос в правящем Доме Тэйл-Наар — не среди дальних ветвей рода, а слишком близко к сердцу власти, чтобы можно было притвориться, будто моей особенности никто не замечает.

Сын женщины королевской крови. С ярким хвостом Дома Тэйл-Наар — бирюза с золотом по чешуе, знаком рода, силы и древней линии.

И при этом — не такой, как остальные.

Слишком странная структура души для народа мии-рэнл. Слишком легкий переход в двуногую форму. Слишком много времени на поверхности. Слишком глубокое чутьё к местам разрыва и границам. Слишком своенравный для мужчины. И поэтому слишком мало настоящей взаимности с женскими особями моего народа, мирэнами. Слишком мягкие волосы и вообще не того цвета. У глубинного народа не было золотистых, как песок со дна Океана, волос.

Слишком. Это слово сопровождало меня с детства.

Слишком привлекательный для того, кого считают сомнительным. Слишком силён для того, кого хотят назвать ущербным. Слишком чужой внутри, чтобы принять меня безоговорочно.

В лицо, разумеется, почти никто не говорил лишнего. Дом Тэйл-Наар всё же не был сборищем безумцев. При королеве умели держать язык. Но у воды слух особенно острый. А дети вообще редко умеют быть милосердными.

Я помнил, как это началось.

Сначала — шёпоты нянек. Потом — недоговорённости наставников. Затем — взгляды сверстников, особенно юных мирэн, когда наступал возраст первых пробуждений энерго-контуров души и все вокруг пытались искать свои первые резонансы, или просто пробовать общаться теснее. Кто-то смеялся, кто-то смущался, кто-то уже строил союзы, кто-то ссорился и мирился. Жизнь шла своим древним путём.

А рядом со мной — ничего. Нет, мирэны обращали на меня внимание. Ещё как.

Племянник королевы. Лицо старшей линии. Сильный, привлекательный по их меркам, образованный, признанный на внешних рубежах. Улыбки, прикосновения, приглашения на подлунные воды, танцы течений, случайные встречи в садах глубины — всё это было. Мне не отказывали. Скорее наоборот. Иногда слишком охотно шли навстречу. Лишь бы получить шанс попасть в королевскую семью.

Но ни одна мирэна не смотрела на меня так, как сегодня смотрела Рейна после ритуала — потрясённо, упрямо, испуганно и всё же не в силах уже отрицать живой отклик между ними. Словно она нашла свой якорь. Истинный резонанс. С другими я чувствовал только необходимость, сдержанность и пустоту. Вежливую. Иногда приятную. Иногда красивую. Но пустоту.

И постепенно из этого начали делать выводы.

Сначала — осторожные. Потом — опасные. Не нахожу отклика в душах мирэн. Думаю иначе. И даже структура души, и проводимость энергии отличаются от того, к чему привык глубинный народ. Странный, неправильный, чуждый. А если так — не лучше ли однажды вернуть меня Миру иначе?

Отдать глубине. Это считалось не карой, а милосердием.

Эта формула в Доме Тэйл-Наар никогда не звучала как грубая угроза. Скорее, как древнее, почти ритуальное допущение. Когда течения бунтовали, разрушали дома и подводные посевы, фермы, когда дети рождались слабыми или без внутренней структуры энергии — то есть лишёнными способности ощущать и направлять ток мира, — в старые эпохи таких приносили в жертву глубинным силам, Бездне, умиротворяя рвущуюся ткань мира. Не всех. Не всегда. Но само знание об этой возможности жило в крови народа дольше, чем мне бы хотелось. Хоть и считалось в обществе дикостью. Но были и те, кто считал, что в те тёмные времена глубинный народ мии-рэнл был гораздо сильнее и опаснее, потому что следовал традициям.

Я впервые услышал это циклов в двенадцать.

Старшие мирэны говорили не обо мне напрямую — о ком-то из древних времён, о забытом мальчике из боковой линии рода, “которого следовало бы отдать Бездне раньше, чем он стал знаком распада”. Они думали, я не слышу.

Я услышал. И понял. С тех пор эта мысль уже никогда не уходила насовсем.

Меня, конечно, никто не пытался убить. При живой тёте-королеве на это не решились бы даже самые рьяные хранители старой жестокости. Но сама возможность существовала где-то под кожей двора, как ржавая игла. Неофициальная, постыдная, зато очень удобная для тех, кто не любит сложных детей и непонятных наследников.

Тот, кого следовало бы отдать Бездне.

С возрастом я научился делать вид, что не слышу этого эха. Потом научился становиться полезным настолько, чтобы меня было труднее вычеркнуть. Ушёл на внешние рубежи. Освоил охрану Завесы. Лучше других стал чувствовать сбои границы. Побеждал в стычках. Возвращал потерянных детей. Выводил стаи из-под удара. Делал всё, чтобы быть не знаком угрозы, а тем, кто угрозу замечает первым. Стал главой Управления внутренних дел Дома. По сути занимался охранной правящей семьи.

Это работало. Частично. Теперь уважали. Опасались. Даже восхищались и желали.

Но не принимали до конца. Потому что ни уважение, ни род, ни страх, ни влечение не заменяют самого простого и древнего — отклика тока Мира. Хоть с самой слабой мирэной. Это не резонанс, но возможность сблизиться, найти более менее подходящую пару. Но я был лишен и этого.

Мир до Рейны молчал.

Я снова посмотрел на её лицо.

Во сне оно казалось мягче. Уголки губ уже не были так упрямо сжаты, как днём. На переносице осталась почти незаметная складка — даже отдыхая, она, казалось, спорила с чем-то внутренним. Тёмные волосы рассыпались по светлой ткани, и от этой картины у меня всякий раз тихо сбивалось дыхание.

Не потому, что она была хрупкой. Рейна не была хрупкой вообще. А потому, что она была настоящей.

В ней не было придворного расчёта, привычного восхищения моим положением, осторожной дипломатической игры или мягкой охоты, в которой многие мирэны были так искусны. Она могла злиться, огрызаться, подозревать худшее, смотреть на меня как на источник проблем и одновременно тянуться ко мне всем существом, даже не понимая, как явно это видно.

Она не выбирала удобное. Она выбирала правду — пусть даже сперва споря с ней до хрипоты. Может, именно поэтому я поверил ей быстрее, чем кому бы то ни было в жизни.

Даже раньше Май-Нур. Даже раньше знака. Наверно тогда, когда она направила на меня кинжал, хмурилась, а в глазах уже мерцали искорки.

Передо мной был человек, который будет идти против целого мира, если сочтёт его неправым. И почему-то именно