Сердце проклятого принца - Кристин Бах

заинтересовался упряжью, всадники — собственными сапогами. Рейнар, напротив, остался совершенно невозмутим. Лишь взгляд на мгновение задержался у распахнувшегося ворота халата, а затем поднялся к лицу.

— Мы подождём снаружи, — произнёс он хриплым голосом.

Щёки вспыхнули. Я захлопнула дверь несколько сильнее, чем требовалось. В спальне меня ждала жизнь, которую нужно было уместить в один дорожный сундук. Сначала я стояла посреди комнаты и не знала, с чего начать. Два платья висели на крюке, третье лежало в сундуке. На полке стояли книги, под кроватью — коробка с зимней обувью, в комоде — бельё и ленты. Всё это казалось необходимым, пока я не посмотрела на вещи маменьки.

Её очки лежали возле недошитой рубашки. В подушечке для игл торчала игла с синей ниткой. На спинке кресла висела тёплая шаль, которую она надевала прохладными вечерами. Платье, в котором маменька вернулась после последних родов, я сожгла, но запах лаванды ещё жил в других тканях.

Уехать означало признать, что она не вернётся присматривать за домом. Я села на край кровати и прижала шаль к лицу. Вчера страх заставил меня просить Рейнара не уходить. Сегодня страх требовал оставить всё знакомое и последовать за человеком, о котором я почти ничего не знала. Возможно, это было безумием. Возможно, разумнее отправиться к госпоже Элмер, рассказать деревне о нападении Седрика и ждать решения судьи.

Но Седрик владел землёй, на которой жил судья. Ночной наблюдатель не принадлежал деревне. А за Рейнаром прибыли вооружённые люди и карета без герба. Опасность уже не помещалась в стенах моего дома. Я вытерла глаза, умылась и переоделась. Выбрала простое серо-зелёное платье, тёплые чулки и дорожные ботинки. Волосы заплела в тугую косу. Синяк скрыть не удалось, зато высокий ворот закрывал разорванную часть вчерашнего платья, которую я всё-таки сложила на дно сундука. Если понадобится доказательство против Седрика, одного промокшего договора может оказаться мало.

Вещи собирались медленно. Три повседневных платья, бельё, зимняя накидка, две пары обуви. Ножницы, иглы, нитки. Маменькина шаль. Её очки я завернула в мягкое полотно и положила между книгами. Книг оказалось слишком много. Лечебники занимали целую полку: старый травник с рисунками, руководство по родовспоможению, сборник рецептов, латинский словарь и тетради маменьки, исписанные от края до края. Я сложила их на кровати, попыталась распределить между сундуком и корзиной, затем снова вынула одежду.

В дверь осторожно постучали.

— Кто?

— Человек с ненастоящей фамилией.

— Входите.

Рейнар остановился на пороге. Серебряный волк снова украшал его плащ, волосы были приглажены, оружие возвращено: на поясе висел меч в простых тёмных ножнах. С ним он выглядел именно так, как должен был выглядеть с самого начала. Не охотником, случайно забредшим в лес, а мужчиной, привыкшим, что путь перед ним освобождают.

Он осмотрел книги на кровати и полупустой сундук.

— Гидеон прислал людей помочь.

— Я не хочу, чтобы чужие трогали вещи маменьки.

— Тогда помогу я.

— Вы не чужой?

Вопрос прозвучал резче, чем я хотела. Рейнар не ответил сразу. Снял перчатки, положил их на комод и взял верхний лечебник.

— Хотел бы им не быть.

Я опустила взгляд. После ночи у очага эти слова могли означать слишком многое. Но за стенами ждали его люди, а между нами оставалась вся нерассказанная жизнь.

— Книги тяжёлые, — сказала я. — Нужен второй ящик.

— Будет.

Он позвал Гидеона. Тот распорядился снять с кареты дорожный кофр и вместе с одним из всадников принёс его к порогу. В комнату никто не вошёл. Я передавала вещи Рейнару, он укладывал их в кофр, оборачивая каждую книгу полотном. Делал это осторожно, не торопя и не спрашивая, действительно ли мне нужны старые тетради с выцветшими страницами.

Когда полки опустели, комната стала чужой. Я подошла к шкафу и достала с верхней полки маленькую деревянную шкатулку. Крышка была украшена вырезанной розой. Маменька отдала мне шкатулку на шестнадцатилетие и велела открывать только в случае, если нам придётся расстаться.

Тогда я рассмеялась и сказала, что этого не произойдёт. Теперь ключ лежал у меня на шее. Рейнар заметил шкатулку, но отвернулся к книгам. За последние дни он научился не спрашивать, когда видел закрытую дверь. Я вставила ключ в замок.

Внутри лежали три вещи: письмо, завёрнутый в ткань медальон и тонкая серебряная цепочка. Письмо было адресовано мне настоящим именем.

«Элизе Розвуд».

Я не стала разворачивать его при Рейнаре. Достала медальон. На овальной крышке была выгравирована роза, окружённая шипами. Внутри сохранились два миниатюрных портрета: темноволосая женщина с моими глазами и мужчина с серьёзным лицом. Родители, которых я помнила обрывками — запахом духов, низким смехом, солнечным пятном на ковре детской.

Цепочка дрожала в пальцах.

— Это ваша семья? — тихо спросил Рейнар.

Я захлопнула медальон.

— Да.

Он не попросил показать. Только взял шкатулку и поставил в сундук поверх платьев, чтобы её не придавили книги.

— Если хотите, можем остаться ещё на час.

— Зачем?

— Чтобы вы попрощались.

Я посмотрела на него. Рейнар стоял возле кровати, слишком большой для маленькой комнаты, с мечом у бедра и серебряным волком на груди. Он торопился уехать, опасался возвращения Седрика и, вероятно, должен был решить десятки собственных дел. Но сейчас предлагал мне час, будто понимал его цену.

— Спасибо.

Он вышел и закрыл дверь. Я прочитала письмо. Маменька писала просто, без красивых прощаний. Напоминала, где лежат бумаги, кому можно доверять и почему нельзя показывать печать Розвудов сэру Седрику. Просила не возвращаться в родовое поместье без защиты. В конце почерк становился неровным.

«Я не родила тебя, девочка моя, но каждый день благодарила судьбу, что стала твоей матерью. Не живи из одной благодарности мне. Когда придёт время, выбери собственную жизнь — даже если для этого придётся оставить нашу».

Я прочитала последние строки трижды. Потом сложила письмо, прижала к губам и позволила себе плакать. Недолго. Не потому, что боль стала меньше, а потому, что снаружи ждала дорога. Через час сундук и кофр стояли возле кареты. Я собрала две корзины трав, хирургический ящик, банки с мазями и мешочки семян. Рыжка бегала вокруг вещей, не понимая, почему дом выворачивают наружу. Коза осталась у госпожи Элмер: Фин примчался по первой записке, получил ключ и торжественную обязанность кормить её до нашего возвращения.

— Вы вернётесь? — спросил он, поглядывая на вооружённых людей.

— Конечно.

Я ответила слишком быстро. Фин, к счастью, поверил. Гидеон отдал ему две серебряные монеты за работу, но мальчик отказался и посмотрел на меня.

— Элиза платит яблоками.

— Тогда получишь яблоки, — сказала я. — Серебро оставь на новую крышу матери.

Он подумал