Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Дыхание Ваньки выровнялось. Хрип, сидевший в нём глубоко, как гвоздь, отступил. Жар, от которого щёки ребёнка горели пятнами, пошёл вниз, к простыне, и растворился.

Лиза замерла в кресле. Сказать или не сказать — она не знала, и оттого сидела, как каменная, и смотрела, как уличная девчонка, стриженная под мальчика, делает то, чему в Университете Волхования и Чародейства учили три года и чему не всякого выпускника допускали. Перед ней был стихийный дар. Необученный, необузданный, растущий сам по себе, как трава между камней.

Шурка отняла ладони. Отсвет погас. Девочка постояла мгновение, качнулась, ухватилась за спинку кровати, потом тихо отошла к окну и села на пол, притянув колени к подбородку. Она так и не заметила Лизу.

Лиза встала не сразу. Сначала прислушалась к себе: сердце билось ровно, а вот в кончиках пальцев покалывало — её собственный дар отозвался на чужой, как отзывается вода в стакане на дальний подземный гул. Она одёрнула рукав, закрывая ладони, и тихо вышла в соседнюю комнату, чтобы не напугать девочку.

Утром Ванька проснулся в сознании. Он не закашлялся, а только обвёл комнату мутными глазами и попросил пить. Лиза сама поднесла ему кружку с разведённым вином, придержала голову. Мальчик пил, как пьёт больной зверёк, — короткими глотками, не отрывая от неё глаз.

— Где Шурка? — спросил он хрипло.

— Рядом, — сказала Лиза. — Она всю ночь была рядом.

Шурка спала на полу у стены, свернувшись. При первых словах она вскинулась, будто и не спала вовсе. Взгляд у неё был колючий, настороженный. Она смотрела на Лизу, как смотрит дворовая кошка, которую загнали в угол и которая ещё не решила — шипеть или царапаться.

— Тебе лучше, — сказала Лиза мальчику. — Лежи. Лекарь придёт после полудня.

Шурка встала, отряхнула рубаху, подошла к кровати. На Лизу она больше не смотрела.

День прошёл в том, что в доме всё шло своим чередом, а в комнате наверху — своё. Лиза несколько раз поднималась к детям, носила бульон, меняла повязку на лбу Ваньки, вытряхивала подушки. Шурка отмалчивалась. Ела мало, из рук Лизы не брала — ждала, пока та поставит миску на стол и отойдёт. Лекарь, явившись, долго слушал мальчика, качал головой и говорил, что кризис миновал, чему Лиза, по его мнению, должна радоваться. Она радовалась, но молчала о том, что видела ночью.

К ночи Ванька уснул крепко. Шурка сидела у его кровати на стуле, не ложилась. Лиза поняла: девочка что-то задумала.

Она не ошиблась.

Под утро, когда небо за окном только начало сереть, Лиза проснулась от осторожного скрипа половиц. Она встала в коридоре и увидела: Шурка ведёт Ваньку к чёрной лестнице. Мальчик был закутан в одеяло, ноги у него заплетались, но он шёл. Сама Шурка успела одеться в своё прежнее платье и теперь тащила через плечо узел с хлебом, который, видно, стащила на кухне.

Лиза хотела окликнуть, но не успела. Внизу, у двери, ведущей во двор, из темноты выступил Верский.

Он не кричал. Просто встал так, что перекрыл дорогу, — большой, тёмный, с неспокойным лицом человека, который не спал всю ночь. Шурка замерла. Ванька вцепился в её руку.

— Куда? — спросил Верский негромко.

Шурка выпрямилась. Подбородок у неё задрожал, но голос был дерзкий.

— Куда надо. Мы не ваши. Пустите.

— Больной ребёнок, — сказал Верский. — Ты выведешь его на холод в одной рубахе, и к вечеру он умрёт.

— Не умрёт, — огрызнулась Шурка. — Я за ним смотрела, пока вы тут спали.

— Ночью смотрела, — подтвердил Верский. — Я видел.

Шурка вздрогнула, но не отступила.

— Мне всё равно, что вы видели. Мы уходим.

Верский не шелохнулся.

— Куда? Обратно на чердак? В подмастерья? Или в острог, где вас подберут за кражу пирога?

— Вас не касается.

— Касается. Ты в моём доме. И ты знаешь, что я не отойду.

Шурка вскинула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Глаза у неё были светлые, злые, с той отчаянной злостью, которая у детей быстро переходит в слёзы, если её не выплеснуть.

— Я знаю, для каких таких целей, такие важные барины, как вы крадут уличных детей, — сказала она раздельно. — Нас продают. Либо мерзким стариканам, либо на кровь для чародейских дел. Я видела, как уводили детей, и после никто о них и не слыхал. А те немногие, что повертелись, так лучше бы и померли там, чем помнить что с ними сотворили. Думаете, коли я уличная, то блаженная совсем? Думаете, пряник дали да отмыли и мы на все согласные? А вот и фига вам, видали ?! –– Шурка смачно плюнула на пол, сложила кулачек в понятный всем знак из трех пальцев и воинственно трясла им перед немного удивленным подобным напором Верским.

Лиза сошла по лестнице и встала рядом с мужем, но чуть поодаль, чтобы Шурка видела её лицо. Пол под босыми ногами был холодный, и от этого голос у Лизы вышел спокойнее, чем она сама ожидала.

— Вас никто не продаёт, — сказала она. — И на кровь пускать не собираются. . Неужели тебе так хочется вновь на улицу, из домашнего тепла? Даю слово, пока вы в этом доме, вы в безопасности.

— И что? — Шурка не повернула головы. — Сегодня не на улице, завтра — где-нибудь похуже. Я уже слышала такое. Хозяин тоже говорил, что мы ему как родные, пока не явился тот человек с деньгами.

Верский посмотрел на неё долго, без насмешки.

— Захоти мы вас продать, вы бы сидели в подвале под стражей, а не в теплых кроватях. Расскажи лучше откуда в тебе дар. У простолюдин его не бывает.

Шурка дёрнулась, как от удара. Она поняла, что он знает.

— Откуда вы... — начала она и осеклась.

— Я видел ночью то же, что и княжна, — сказал Верский. — Свет у твоих рук. Жар уходит. Дыхание ровное. Этого не делают ни настойки, ни лекарь. Это делаешь ты. Безграмотно и как попало, но делаешь.

Ванька захныкал, потянул сестру за рукав. Шурка прижала его к себе, не сводя с Верского злых, блестящих глаз.

— И что теперь? — спросила она. — Теперь точно не отпустите?

— Теперь, — сказал Верский, — будем искать, кому тебя учить..

Он говорил без тепла, но и без угрозы.