Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Я не останусь, — тихо сказала Шурка.

— Останешься, — ответил Верский. — Хотя бы до тех пор, пока мальчик не сможет пройти по двору, не упав. Дальше решишь сама. Дверь не заперта. Не хочешь прожить нормальную сытую жизнь и дать брату шанс, это твой выбор.

Шурка перевела взгляд на Лизу. Та молчала, не двигаясь. Ей хотелось сказать что-то, что переломило бы эту детскую злость, но она знала: слова сейчас весят меньше, чем то, что девочка видит. А видела она, что их не хватают, не тащат наверх, не связывают.

Ванька снова захныкал. У него подогнулись ноги, и Шурка, подхватив брата, невольно отступила на шаг назад — к дому, а не к двери.

Верский посторонился.

— Наверх, — сказал он. — И мальчика обратно в постель.

Шурка постояла, глядя то на него, то на дверь, за которой серел двор. Потом резко, не глядя на Лизу, развернулась и потащила Ваньку к лестнице. Лиза пошла следом, не обгоняя.

Они уложили Ваньку. Мальчик уснул почти сразу, устав от ночных приключений. Шурка села на край кровати, обхватила колени, и только теперь Лиза заметила, что девочку колотит — мелко, от самого позвоночника, как от холода, хотя в комнате было тепло.

— Расскажи, — попросила Лиза. — Не для того, чтобы я записала. Чтобы я понимала, кого привела в дом.

Шурка долго молчала. Потом заговорила — не глядя на Лизу, глядя в окно, за которым уже занимался серый апрельский рассвет.

–– Отец был печником, и когда не пил, деньги в семье водились. Мать шила на заказ, пока были силы. Жили в Коломне, в двух комнатах при доходном доме; зимой промерзали углы, и отец всё грозился наладить печь, которую сам же и сложил у соседа, а у себя не успел. Потом мать начала кашлять. Кашляла по ночам, глухо, в подушку, чтобы не будить детей. За ней слёг отец. Умерли оба в одну весну, с разницей в одиннадцать дней, и Шурка осталась с братом одна.

Родственников она не знала. Был какой-то дядька по матери где-то под Вологдой, но адреса не было, а письма посылать не на что. Хозяин квартиры не стал ждать долго — выставил детей на улицу вместе с узлом, в котором лежали материнские серьги, деревянная ложка и образок.

Шурке тогда было девять, Ваньке — четыре. Чтобы наняться в подмастерья, она остриглась, поменяла сарафан на портки, утащив их с бельевой веревки, и стала называться Сашкой. Взяли её не сразу: в первой мастерской били за каждую оплошность, во второй не кормили. Потом подвернулся печник, взял обоих — Шурку в ученики, Ваньку при кухне, обещал стол и угол.

— Он бил конечно, — сказала Шурка глухо. — Но, не более других. Зато кормил каждый день. Каши да похлебки постные, а всё еда. А потом стали приходить люди. Смотрели на нас Ванькой, как на телков. Щупали, зубы смотрели. Один такой сказал: мальчишки здоровые, возьмём.

Она замолчала.

— Я услышала ночью, как они торговались. пять рублей за Ваньку, сесь за меня. Двенадцать рублей.

Лиза почувствовала, как у неё сами сжались кулаки.

— Считать умеешь?

— Мамка учила, мы ж городские.

— И ты сбежала, — спросила она.

— В ту же ночь. Собрала его, и тихо через людскую, да на улицу. С тех пор крали, где поспевали. Ночевали по чердакам. Я никому не говорю, что я девка, пацаном проще. И Ваньку я никому в обиду не дам! Чтобы вы там не удумали!

Она наконец повернулась к Лизе. Глаза у неё были сухие, без слёз, и оттого смотреть в них было тяжелее.

— Теперь ты знаешь. Довольна?

Лиза покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не довольна.

Она села рядом, не касаясь девочки, и посмотрела на спящего Ваньку. Дыхание у мальчика было тихое, ровное; грудь поднималась и опускалась без хрипа.

— Ты спасла его, — сказала Лиза. — Своими руками. Той ночью я видела, как ты вытянула из него жар. Это не пустяк. Это дар.

— Дар, — повторила Шурка с кривой усмешкой. — У нас в подвале один такой тоже говорил, что у него дар. Показывал фокусы за хлеб. Потом его нашли в канаве, высушенного. Только по одежке, да по шестому пальцу и опознали.

— То фокусы, — сказала Лиза. — А то — настоящая сила. Ей надо учиться, иначе она сожжёт тебя изнутри, когда станет больше.

Шурка нахмурилась, но ничего не ответила.

В дверях появился Верский. Он вошёл неслышно, постоял у притолоки, глядя на детей, потом перевёл взгляд на Лизу.

— Человек, который хотел купить мальчика, — сказал он негромко, — что он ещё говорил? Как выглядел?

Шурка подняла на него глаза.

— Тёмный сюртук, — сказала она. — Пахло от него лакрицей. А на правой руке — перстень с чёрным камнем. Говорил тихо, а смотрел, как на скотину на ярмарке.

Верский помолчал.

— Лакрица, — повторил он.

Лиза увидела, как у него дрогнула жила на виске. Он ничего не объяснил, только кивнул. Уже у двери остановился, посмотрел на Ваньку, с которого во сне сползло одеяло, и велел, не оборачиваясь, чтобы мальчику носили есть наверх и не будили его к завтраку. Потом наклонился, коротко подтянул одеяло к подбородку ребёнка — так, будто сам не заметил, что сделал, — и вышел.

Лиза проводила его взглядом. Рука у него была тяжёлая, неловкая, точно он не привык укрывать спящих детей, но одеяло легло ровно, и Ванька во сне вздохнул глубже. Она поймала себя на том, что смотрит не в спину мужа, а на его пальцы, поправившие угол одеяла, и на то, как бережно он притворил дверь — не хлопнул, а именно притворил, оставив щель шириной в ладонь.

Мысль пришла без стука: он мог бы быть хорошим отцом. Строгим, молчаливым, таким, что ребёнок боится его до тех пор, пока не заболит живот ночью, — и тогда он окажется тем, кто сидит у постели до рассвета. Лиза представила это слишком живо: его рука на лбу ребёнка, его голос, которым он велит не спускать с больного глаз.

Щёки у неё загорелись. Она отвернулась к окну, сделала вид, что поправляет занавеску, и сама не поняла, отчего