Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

Тот, кто получает право командовать сразу.

Не убийца из тени с одним ножом.

Тот, кто умеет использовать тень как лестницу.

У Ясны внутри что-то холодно и чётко встало на место.

Вот зачем исчезла Эйра.

Вот зачем его не убивали открыто, хотя могли.

Вот зачем всю ночь вели их не к одному виновному, а к самому Рагнару.

Не просто месть.

Не просто срыв брака.

Власть после падения маршала.

Она открыла рот, но Рагнар наконец посмотрел на неё.

Всего один взгляд.

Тяжёлый. Спокойный. Ужасно ясный.

Не говори сейчас.

Не здесь.

Не так.

Она сжала зубы до боли.

Воины подошли ближе. Один потянулся к перевязи Рагнара, чтобы снять второй нож. Рагнар сам отдал и его. Потом перстень с маршальским знаком. Потом тяжёлую цепочку с ключом от старого военного крыла.

Когда металл лёг на стол рядом с мечом, Ясна вдруг почувствовала, что зал смотрит уже не на маршала.

На неё.

Потому что он уходил под арест. А она оставалась.

Человек. Травница. Чужая. Та, что слишком много видела и слишком громко говорила.

Одна против всего дома, который только что добровольно позволил отрезать себе сильнейшую руку.

Рагнар шагнул к выходу между двумя воинами.

На миг задержался.

— Ясна.

Она не подошла. Не смогла. Если подойдёт сейчас, выдаст слишком многое — страх, ярость, то опасное, непрошеное чувство, которое уже нельзя было назвать просто уважением.

— Что? — спросила она хрипло.

— Думай дальше.

Только это.

Не прощание. Не просьба беречься. Не красивое обещание вернуться.

Думай дальше.

Потому что именно это он от неё ждал. Именно это оставлял ей вместо щита, меча и своей тяжёлой руки на её плече.

Потом его увели.

Дверь каменной палаты закрылась не сразу, но звук всё равно показался Ясне окончательным.

Шум в зале вернулся почти мгновенно. Кто-то уже спорил о постах, кто-то о поиске Эйры, кто-то требовал открыть нижние конюшенные проходы и допросить садовницу. Начальник внутренней стражи принимал кивки и приказы так быстро, будто делал это не впервые. Хорн Велд держался достаточно печально, чтобы все видели в нём оскорблённого родича, а не человека, только что подтолкнувшего чужое падение.

Ясна стояла в самом центре этого гула и впервые за всю ночь почувствовала себя по-настоящему одинокой.

Не потому, что рядом не было союзников.

Потому, что она одна из всех в этой зале увидела главное.

Не яд.

Не печати.

Не тайные ходы.

А пустое место, которое только что открылось наверху.

И всех, кто уже начал примерять его на себя.

Она медленно повернула голову к начальнику внутренней стражи.

Тот как раз отдавал первые приказы временного командования.

Слишком ровно. Слишком уверенно. Слишком быстро для человека, которого только что внезапно поставили над домом.

И тогда Ясна поняла окончательно: настоящая цель убийцы — не Эйра и даже не кровь между кланами.

Настоящая цель — власть, которая приходит не после победы на поле.

А после падения одного человека внутри собственных стен.

Глава 10. Тот, кто кормил войну

Шум в нижней палате не стихал, даже когда Рагнара уже увели.

Он просто изменился. Стал ниже, грязнее, злее. Голоса больше не били в лоб, как на совете, а шипели по углам, как жир на слишком горячем железе. Кто-то требовал перекрыть северные ходы. Кто-то — поднять людей Серой Реки и обыскать их покои. Кто-то уже спорил, кому именно отдать печати внутреннего дома до полудня.

Ясна стояла посреди этого гула и впервые за всю ночь не чувствовала рядом тяжёлого, опасного присутствия, к которому успела — против воли — привыкнуть.

И от этой пустоты всё казалось хуже.

Не потому, что без Рагнара стало страшнее. Хотя и страшнее тоже.

А потому, что теперь дом двигался без него. И слишком многие в нём выглядели так, словно ждали этой минуты дольше, чем следовало бы.

Начальник внутренней стражи принимал новые распоряжения с той ровной, привычной быстротой, которая не вяжется с внезапной удачей. Он не оглядывался на старейшин чаще нужного, не задавал лишних вопросов, не терял времени на показную растерянность. Просто отдавал приказы коротко и сухо — будто именно этим и должен был заниматься с самого начала, а ночь лишь по недоразумению мешала ему занять нужное место.

Ясна смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает то самое ясное, холодное раздражение, которое приходит перед верным выводом.

Человека можно поставить над домом внезапно. Но невозможно за одно дыхание научить его стоять там так уверенно.

Значит, он либо слишком долго готовился к этому случаю мысленно.

Либо давно считал случай своим.

— Ты тоже это увидела, — тихо произнёс знакомый голос у неё за спиной.

Ясна обернулась.

Тирна стояла почти вплотную к колонне, в тёмном платье без украшений, с распущенной косой и лицом, которое было слишком бледным даже для этой ночи. Но в глазах у неё уже не осталось той дрожащей растерянности, что была ещё несколько часов назад. Только усталость, злость и что-то очень упрямое, унаследованное, видно, от того же рода, что и у брата.

— Что именно? — спросила Ясна.

— Как быстро он начал дышать полной грудью.

Тирна не назвала имени. Не понадобилось.

Ясна медленно кивнула.

— Где Намира?

— Я спрятала её у старой няньки, в верхнем восточном крыле. Она всё ещё трясётся так, будто из неё вытрясли кости. — Тирна перевела взгляд на столы, где спорили старшие. — Брата они не вернут до разбора. А разбора по-настоящему не будет, если кто-то успеет скормить им ещё одну красивую улику. Значит, нам нужно быть быстрее.

Нам.

Это слово Ясна приняла без удивления.

— Мне нужны записи, — сказала она. — Не слухи. Не чужие крики. Бумаги. Старые и новые. Всё, что касается северных переходов, чрезвычайных сборов, военных закупок, эскортных пошлин и сорванных перемирий с Серой Рекой.

Тирна внимательно посмотрела на неё.

— Ты уже знаешь имя?

— Я знаю только дыру, вокруг которой всё слишком хорошо складывается. Мне надо увидеть, кто на ней строил себе лестницу.

— Тогда идём.

— Куда?

— В архив дома.

Ясна вскинула брови.

— И ты говоришь это так, будто меня туда пустят по одному твоему взгляду.

— По взгляду — нет. По крови — да. — В её голосе впервые прорезалось что-то похожее на прежнюю дерзость. — Пока брат под арестом, все слишком заняты тем, чтобы считать мечи