Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

— И если я увижу, что всё идёт не так, я ломаю их совет к демонам и выхожу из ареста.

У Ясны вырвался короткий, нервный выдох — почти смех, почти ужас.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Не обольщайся. Мне по-прежнему не нравится твой план.

— Мне тоже. Просто он работает.

Несколько ударов сердца они смотрели друг на друга молча.

Потом Рагнар протянул здоровую руку. Не для приказа. Не для того, чтобы остановить. Просто ладонью вверх — так, будто между ними лежало нечто, что надо принять обоим.

Ясна не сразу поняла, что делает. Но уже в следующую секунду её пальцы легли в его ладонь.

Тепло кожи, грубая мозоль у основания большого пальца, медленное, твёрдое сжатие — всё это было слишком реальным, слишком не к месту для башни ареста, для предрассветной тьмы, для планов на ложный пир и живую приманку. И всё же именно в этот миг она впервые не почувствовала себя здесь чужой.

Не дома.

Но рядом с тем, кто сейчас держал ту же самую грань, что и она.

— Не умри раньше, чем я верну себе меч, — сказал он очень тихо.

Она подняла на него глаза.

— Не смей снова добровольно снимать с себя всё, что тебя защищает.

— Это уже был приказ?

— Это уже была просьба.

Его пальцы разжались только через дыхание.

Когда Ясна вышла из башни, небо над крепостью уже серело по-настоящему.

У подножия лестницы её ждала Тирна.

Девушка стояла прямо, слишком прямо для человека, который не спал всю ночь. Под мышкой она держала две новые тетради и один старый свиток с сорванной лентой.

— Я нашла южные пошлины, — сказала она вместо приветствия. — И ещё счета на экстренные эскорты. Там одни и те же дома-подрядчики. Люди Ульвека.

Ясна кивнула.

— Он и есть.

Тирна побледнела ещё сильнее, но не отшатнулась.

— Я тоже так решила.

— Тогда у нас мало времени.

— Брат сказал то же самое? — спросила Тирна вдруг.

Ясна посмотрела на неё внимательно. Потом сказала:

— Брат сказал, что ты должна решать сама.

Тирна стиснула свиток под мышкой.

— Это про пир?

— Да.

— Значит, он уже понял, что я соглашусь.

— Я бы не стала за тебя—

— А я стала бы, — перебила её Тирна. — Потому что если этот гад думает, будто может положить брата на стол, а меня держать в стороне как маленькую дурочку, пусть попробует ещё раз.

В голосе её было столько холодной решимости, что Ясна на миг увидела не младшую сестру, а кровь одного дома, закалённую не только братом, но и самим страхом этой ночи.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай очень внимательно.

Они говорили прямо там, в полутёмном переходе между башней и счётным крылом, пока крепость медленно просыпалась над ними. О том, как будет устроен зал. Кто войдёт первым. Какие чаши вынесут. Где спрячут проверенную стражу. Что объявят старейшинам. И главное — как сделать так, чтобы Кайр Ульвек поверил: второй брачный пир не просто попытка спасти лицо дома, а последняя трещина, через которую мир всё ещё может просочиться обратно.

А значит, последняя вещь, которую он должен уничтожить.

К тому часу, когда первый настоящий солнечный луч коснулся верхней зубчатой стены, во внутреннем дворе уже снова таскали длинные столы.

Слуг поднимали с постелей. Из кладовых несли чистые скатерти. Музыкантам приказывали молчать до особого знака. У обрядового возвышения заново мыли камень от старой крови. В воздухе снова поплыл тот же страшный, знакомый запах: воск, металл, дым и ожидание.

Крепость готовилась ко второму брачному пиру.

Только теперь это был не праздник.

Это была ловушка.

Глава 11. Второй тост

К полудню крепость снова пахла воском, горячим камнем и страхом.

Только теперь страх не прятался за праздничным шумом. Он лежал поверх всего — на заново вымытых досках возвышения, на белой дорожке, которой снова прикрыли пятно старой крови, на ритуальных чашах, отполированных так тщательно, будто блеск металла мог заставить дом забыть, что случилось ночью.

Ясна стояла в малом обрядовом покое у раскрытого сундука с женскими украшениями и смотрела, как Тирна молча расправляет на коленях тяжёлую свадебную ткань.

На сестре маршала было платье Эйры — не то самое, в котором та упала на пиру, а запасное, менее парадное, но достаточно близкое по цвету и крою, чтобы в полутьме и под плотной вуалью никто не стал считать складки. Золотая нить, которую ещё ночью нашли у чаши в саду, теперь лежала на столе рядом с новыми шпильками. Волосы Тирны убрали так, чтобы они повторяли силуэт невесты. Подол платья уже тянулся по полу, как чужая тень.

— Не смотри на меня так, — сказала Тирна, не поднимая головы. — Я и без тебя знаю, что это плохая затея.

— Тогда зачем согласилась?

Тирна наконец вскинула глаза.

— Потому что если кто-то решил, что в этом доме можно резать братьев одного за другим, а сестры будут сидеть в дальнем крыле и молиться, значит, он плохо знает наш род.

Ясна подошла ближе и взяла со стола белую ткань внутреннего покрывала. Пальцы работали привычно, но внутри всё было натянуто так туго, что хотелось выдохнуть и не останавливаться.

— Он знает ваш род слишком хорошо, — тихо сказала она. — В том-то и беда.

Тирна криво усмехнулась.

— Тогда тем приятнее будет смотреть ему в лицо, когда он ошибётся.

Ясна не ответила.

Она завела край ткани Тирне под волосы, выровняла у висков, проверила, как ложится вуаль. Девушка дрожала. Едва заметно, но достаточно, чтобы это почувствовали руки.

— Можно ещё передумать, — произнесла Ясна, хотя знала, что поздно.

— Нет.

— Тирна.

— Нет, — повторила она уже жёстче. — Если брат всё ещё сидит в башне без меча, а этот гад ходит по дому с чужими приказами на губах, я не стану прятаться за дверью. И не смотри так, будто тебе одной бывает страшно.

Ясна встретила её взгляд и впервые за весь день позволила себе короткую правду:

— Мне страшно не за себя.

Тирна замерла.

Потом вдруг очень медленно отвела глаза.

— Ему тоже, — сказала она после паузы. — Просто он лучше умеет не показывать.

Это было сказано слишком спокойно, слишком прямо, и оттого