Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

кивнул клинком на Ясну. — С утра она шныряла по архивам, по старым запасам, по закрытым садам. Кто знает, что ещё она выдумала, пока вы верили её языку?

Ясна видела, как это работает. Как гнев старейшин ищет новую цель. Как несколько голов уже поворачиваются к ней не с недоверием даже, а с тем тупым, опасным облегчением, которое приходит, когда внезапно появляется готовая виноватая.

Ульвек почуял это тоже.

— Брось нож, маршал, — произнёс он мягко, почти ласково. — Прикажи своим псам опустить руки. И скажи вслух, что эта женщина ввела тебя в ложь. Тогда, возможно, твоя сестра уйдёт отсюда живой.

Рагнар не пошевелился.

Ясна смотрела на него и вдруг с ужасающей ясностью поняла, что сейчас происходит на самом деле.

Ульвек не просто прикрывается Тирной.

Он ставит на стол сразу две жизни — сестру и её, Ясну, — и заставляет Рагнара выбирать не между любовью и долгом, а между двумя разными правдоподобиями.

Если он сейчас рванётся к Тирне — Ульвек может убить её и всё равно закричать, что маршал сорвал суд, напал первым и доказал вину.

Если он отречётся от Ясны — зал охотно проглотит её как человеческую интриганку, и всё, что они успели собрать, утонет в крике.

Если он доверится ей и выдержит строй — клинок на шее Тирны останется там ещё на один страшный миг, на два, на три.

Ясна почувствовала, как холодеют пальцы.

Тирна тоже всё поняла.

Она не смотрела на брата. Только на Ясну — и в этом взгляде было столько боли, страха и упрямой ярости, что у Ясны перехватило дыхание.

Не дёргай игру.

Не сейчас.

Не дай ему выиграть мной.

Ульвек снова повысил голос:

— Ну же, маршал. Спаси сестру. Или и дальше будешь верить человеческой ведьме, которая притащила в твой дом ложный пир вместо правды?

Рагнар медленно перевёл взгляд на Ясну.

И в этом взгляде было всё сразу: страх за Тирну, ярость, усталость, память о ночи, о башне, о саде, о том, как она складывала для него след за следом, пока весь дом пытался утопить его в красивых ответах.

Ясна не знала, что он выберет.

И впервые за всё время сама не была уверена, чего хочет сильнее — чтобы он рванулся к сестре или чтобы остался на месте и тем самым поверил ей до конца.

Ульвек чуть двинул клинок.

Красная полоска на шее Тирны стала ярче.

— Выбирай, — сказал он.

И Рагнар сделал шаг.

Глава 12. Имя, сказанное при всех

Шаг, который сделал Рагнар, был не к Тирне.

И не к Ясне.

Он шагнул вбок — на чистый кусок камня перед возвышением, туда, где его видели все. Потом медленно разжал пальцы и позволил ножу упасть на пол.

Звон металла о камень прошил зал насквозь.

Ульвек улыбнулся краем рта, решив, что понял этот жест раньше остальных. Хорн Велд чуть подался вперёд. Старейшины Каменного Клыка зашевелились, уже готовые назвать это признанием слабости. Тирна у лезвия не дёрнулась. Только ресницы вздрогнули под сорванной вуалью.

А Рагнар поднял голову и сказал так, что его услышали даже у дальних колонн:

— По старому закону человек без крови рода не имеет права судить спор клана.

Тишина стала плотнее.

Ульвек нахмурился. Не сильно. Но Ясна увидела: первый удар пришёлся не туда, куда он рассчитывал.

— Сегодня, — продолжил Рагнар, — этот закон умирает.

По залу прокатился рваный, неверящий шёпот.

— Я ломаю его перед всем домом, — произнёс он всё так же ровно. — И признаю за Ясной Вельт право судить правду по следу, который она увидела там, где наша кровь выбрала ложь. Кто заткнёт ей рот, спорит со мной. Кто назовёт её чужой в этом деле, сначала назовёт слепыми нас самих.

Старейшина Каменного Клыка багрово вскинулся:

— Рагнар Тар-Кай, ты не смеешь—

— Уже посмел, — отрезал он.

Это было сказано без крика. И именно поэтому ударило сильнее. Не как вспышка ярости — как каменная плита, поставленная поперёк старой дороги.

Ясна чувствовала на себе десятки взглядов, но впервые за всю ночь они не придавливали к полу.

Рагнар не бросился к сестре.

Не выбрал легчайшее движение тела.

Он выбрал её слово.

И от этой правды у Ясны на миг сбилось дыхание куда сильнее, чем от вида клинка у шеи Тирны.

Ульвек хмыкнул, но в глазах его уже мелькнула та тонкая, бешеная досада, которую не скрыть ни одной выучкой.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Значит, теперь домом правит человеческая травница?

— Нет, — тихо ответила Ясна. — Просто ты наконец слышишь то, что не можешь заткнуть приказом.

Она шагнула вперёд.

Не быстро. Не рвано. Слишком много людей ждали от неё сейчас либо страха, либо истерики. Ни того, ни другого она им не даст.

— Ты спрашивал, где Эйра, — сказала Ясна, глядя не на старейшин, а прямо на Ульвека. — Спроси лучше, почему ты так боишься, что её найдут живой.

Клинок у горла Тирны дрогнул едва заметно.

Вот оно.

Первое.

— Я не боюсь ничего, что придумала ты, — бросил Ульвек.

— Тогда зачем тебе понадобилось столько подмен? — Ясна сделала ещё шаг. — Людская лента в северной комнате. Белый лоскут с личным знаком Тирны. Печать Хорна Велда под корнями горькой луны. Военный состав из старых запасов маршала. Тайные ходы, о которых знает полдома, но только один человек умеет соединить их все в одну петлю.

По залу опять прошёл шёпот.

Хорн Велд резко повернул голову.

— Какая ещё печать?

Ульвек не сводил глаз с Ясны.

— Смотри, — мягко сказал он в зал. — Она швыряет слова как песок в глаза. Ни одного доказанного.

— Докажу, — ответила Ясна.

И, не отрывая взгляда от Ульвека, сказала громче:

— Лиара.

Одна из женщин внутренней стражи у левой колонны вышла из тени.

Это была та самая, которую Тирна выбрала для сегодняшнего пира. Тёмная, жёсткая, с лицом, на котором будто никогда не жили лишние слова.

— Да, госпожа?

Ульвек дёрнул головой слишком быстро. Будто только сейчас заметил, что часть людей в зале стоит не по его приказу.

— В закрытом саду, — сказала Ясна, — третий куст горькой луны от северной стены. Под корнями — родовая печать Серой Реки в бронзовой оправе. Принеси её сюда при