Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Я устраиваюсь позади него, вода доходит мне до груди.

— Вы и сейчас можете, пока продолжаете карабкаться.

— И все же я, кажется, не продвигаюсь вперед. — Он открывает глаза и смотрит на стену пещеры, где влага блестит, как пойманные звезды. — Похоже, я просто… терплю.

Я медлю секунду, выбирая слова.

— Терпеть легче не в одиночку.

Я позволяю словам повиснуть между нами как приманке, ожидая привычного щелчка зубами — его презрения, резкого отпора, который держит меня на расстоянии.

Вместо этого он неподвижен.

Ни лая, ни укуса.

Что-то в нем изменилось. Углы сгладились, словно ярость выгорела в его покоях и оставила после себя человека — слишком израненного, чтобы кричать. А может, дело вовсе не во вспышке гнева…

Сердце екает. Он открывается, потому что хочет этого, или потому что дверь выломали, и у него нет сил ее захлопнуть?

Спустя время он шевелится.

— Так мне и говорили.

Я подсаживаюсь ближе, подтягивая колени в воде.

— Когда мы с братом были маленькими, мы лазили на старую сторожевую башню. Я бы замирала от страха на полпути каждый божий раз, если бы Дарона не было рядом, чтобы указать мне следующий выступ. Он всегда шел первым. Всегда проверял, надежен ли камень. — Я замолкаю, глядя на его тонкий профиль. — Не представляю, каково расти во дворце. Были ли у вас друзья в детстве?

— У принцев редко бывают настоящие друзья, — говорит он. — У королей их еще меньше.

— А как же другие дети? Чтобы играть?

Например, старший брат, который подтолкнул бы его к выступу?

Долгое время он просто наблюдает за поднимающимся от воды паром.

— Был сын конюха, — тихо говорит он, и воспоминание, кажется, смягчает линию его плеч. — И его сводная сестра. Мы прятались на сеновале только для того, чтобы страже пришлось нас искать.

Он замолкает, и пар поглощает призрачную улыбку, коснувшуюся его губ.

— Это закончилось в тот год, когда мне исполнилось пятнадцать.

Мои мысли возвращаются к пометке капеллана: совет держать принца под замком.

— Почему?

— Чтобы подавить мой мятеж против обрядов и традиций, — он проводит рукой по воде, глядя на темные круги. — Каким бы никчемным королем ни называли меня в подворотнях, мой отец бы с ними согласился. Он сам не забывал напоминать мне, что наследник из меня паршивый.

Что-то острое колет под ребрами от этой застарелой боли в его голосе.

— Неужели некому было больше нести это бремя?

— Нет. Некому. — Он издает резкий сухой звук — смех без капли веселья. — Если бы был кто-то другой… Святые, сомневаюсь, что я бы упустил возможность прирезать отца еще тогда. Я был зол. Молод. Не владел собой в полной мере…

Он вздрагивает. Внезапная судорога сводит его плечо, он шипит сквозь зубы.

Я выпрямляюсь.

— Снова боль?

— Это чертово плечо, — выдавливает он. — Мышцу сводит.

— Позвольте мне. — Я протягиваю руку, пальцы зависают над его мокрой кожей.

Он медлит. На секунду в его глазах вспыхивает подозрение — почему она так жаждет прикоснуться? — но боль берет верх. А может, одиночество.

Так или иначе, он кивает.

Я прижимаю ладони к его предплечью и начинаю мягко разминать застывшие от напряжения мышцы.

— Просто защемило.

Дыхание покидает его в медленном, обезоруженном выдохе, когда я нажимаю сильнее. Он откидывается на мои руки, отдаваясь прикосновению.

— Я… не слишком сильно? — спрашиваю я.

— Нет, — хрипит он, его голова склоняется вбок, обнажая линию горла. — Это ощущается… странно.

— Странно?

— Странно, потому что мы не должны быть так близки. — Он заводит руку назад, находя мою ладонь под водой, накрывая мои пальцы своими. — Странно, потому что у меня есть это проклятое желание быть еще ближе.

Он медленно поворачивается в воде, создавая течение, которое прижимает сорочку к моим ногам. Его пальцы поднимаются из воды, скользят по моей руке, следуя к источнику моего прикосновения; теплая и уверенная ладонь ложится на мою щеку.

Синие глаза встречаются с моими, лунный свет смывает последние тени, обнажая их глубину.

— Спасибо.

Его голос низкий, смягченный до неузнаваемости. Нежный. Интимный.

Такой же интимный, как движение его большого пальца по моей скуле. Туда-обратно, медленно разжигая мои нервы, как трут искрой.

— Не за что, — шепчу я, проклиная то, как дрожит мой голос. — Ваше Величество.

Его взгляд опускается к моим губам. Едва заметное движение его губ вторит моему прерывистому дыханию. Он наклоняет голову. Приближается. Замирает в волоске от меня.

Затем он снова поднимает глаза, в них бушует что-то голодное и тоскливое.

— Каэль. Скажи это. Назови меня по имени.

Тяжело сглатываю.

— Каэль.

Имя падает между нами как удар сердца, тепло его дыхания касается моей нижней губы. Расстояние между нашими ртами сокращается, тает. Его палец касается уголка моего рта в немом вопросе, просьбе о том, что он никогда не взял бы силой.

Поцелуй.

Сердце колотит в ребра. Но вместо триумфа острый ледяной шип ужаса пронзает живот.

Я представляю это: его вес, прижимающий меня назад в этот пар, мокрая кожа к мокрой коже, руки там, где им не место. Сама реальность этого обрушивается на меня, смывая весь план и оставляя лишь первобытный страх перед прикосновением, перед тем, чтобы быть взятой.

Его губы опускаются еще ниже.

Пещера давит.

Вода кажется ловушкой. Я вздрагиваю. Это резкий, рефлекторный рывок — я вырываю лицо из его ладони и отшатываюсь назад. Брызги воды с шумом разбивают тишину, разрушая момент.

Он замирает.

Я тяжело дышу, грудь вздымается, спина прижата к холодному шероховатому камню валуна.

— Я… я не могу.

Слова звучат рваным шепотом, но в эхе пещеры они кажутся криком.

Он медленно поднимается, вода стекает по его груди, возбуждение в глазах сменяется замкнутым, хрупким оцепенением.

— Элара?

— Простите. — Мой голос дрожит. Я обхватываю себя руками, пытаясь удержать осколки самообладания. — Это не… я просто не могу.

Я отворачиваюсь, трясущимися руками убирая мокрые волосы с лица, пытаясь успокоиться, пытаясь дышать, пытаясь перестать быть тем жалким комком нервов, в который я внезапно превратилась.

Позади меня расходятся круги по воде.

— Разумеется, — говорит он, но нежность исчезла. Голос звучит плоско, как приговор. — Тебе не за что извиняться передо мной за мое чудовищное состояние.

— Каэль, подождите. — Я резко оборачиваюсь, но его лицо уже закрыто, вся мягкость испарилась. — Дело не в вас. Я не хотела…

Он поднимает руку, обрывая меня.

— Я достаточно понял.

Я открываю рот.

Но ничего путного не выходит.

Язык кажется тяжелым, прилипшим к небу от стыда. Я хочу объяснить. Хочу сказать, что это не отвращение, что дело не в нем, что это паника грызет